Пробуждение 3. 1939

Глава 21 Дальний Восток

25 мая 1939 года. Москва, Кремль

Шапошников развернул карту, не европейскую, привычную, а другую: огромную, на двух столах, сдвинутых вместе, от Байкала до Тихого океана. Монголия, Маньчжурия, Корея, Сахалин. Пространства, в которых терялся масштаб: от Читы до Владивостока три тысячи километров, от Улан-Батора до ближайшей железнодорожной станции пятьсот. Степь, сопки, безлюдье, редкие нитки дорог и одна, единственная, железная дорога: Транссиб, тонкая линия, связывающая европейскую Россию с Дальним Востоком. Перережь её, и всё, что восточнее Читы, окажется отрезано, как палец от руки.

— Вот здесь, — Шапошников показал карандашом, — река Халхин-Гол. Граница Монголии и Маньчжоу-го. Спорный участок: монголы считают границу по реке, японцы по деревне Номонхан, двадцать километров западнее. Конфликт тлеет с прошлого года: мелкие стычки, перестрелки, разведка боем. Квантунская армия наращивает силы.

— Сколько? — спросил Сергей.

— По данным разведки, пехотная дивизия, два танковых полка, авиация. Конкретно, двадцать третья пехотная дивизия генерала Комацубары. Боеспособная, укомплектованная, с опытом боёв в Китае.

Сергей знал больше, чем Шапошников. Знал, что конфликт перерастёт в полноценное сражение: тысячи убитых с обеих сторон, танковые бои, воздушные схватки, артиллерийские дуэли. Знал, что в реальной истории японцы атаковали в мае — и советское командование было застигнуто врасплох: авиация уступала, резервов не было, связь работала отвратительно. Жуков, присланный из Москвы, вытянул ситуацию, но ценой огромных потерь и нервов.

Здесь Сергей готовился с весны. Тихо, без шума, без объявлений. Приказы шли через Генштаб обычным порядком: «плановое усиление дальневосточной группировки», «ротация личного состава», «передислокация учебных полков». Формулировки казённые, скучные. За ними реальность.

— Борис Михайлович, — сказал Сергей, — доложите, что мы передвинули.

Шапошников надел пенсне и раскрыл блокнот, маленький, в кожаном переплёте, с мелким бисерным почерком, в котором каждая цифра стояла на своём месте, как солдат в строю.

— Первое. Авиация. Три истребительных полка переброшены из Забайкалья на аэродромы Тамцаг-Булак и Баин-Тумен. Всего сто восемьдесят машин. И-16, последних серий, с моторами М-62. Плюс бомбардировочный полк, СБ, сорок машин. Аэродромы подготовлены: полосы укатаны, топливо завезено, боекомплект на складах.

— Пилоты?

— Частично из «испанцев». Двенадцать лётчиков с боевым опытом, рассредоточены по эскадрильям. Остальные строевые, хорошо подготовленные, но без боевого опыта.

— Второе?

— Стрелковая бригада, усиленная артиллерийским дивизионом, выдвинута из Читы в район Баин-Тумена. Официально учения. Реально резерв, готовый к переброске на границу за двое суток. Плюс танковая бригада, БТ-7, пятьдесят шесть машин. Стоит под Ундурханом, замаскирована.

— Связь?

— Вот здесь хуже. Проводная: одна линия от Тамцаг-Булака до границы, ненадёжная: столбы деревянные, провод старый, монгольские пастухи срезают на нужды хозяйства. Радиосвязь есть, но станций мало, девять комплектов на весь район. Частоты открытые, японцы слушают. Шифровальных машин ни одной. Заказал в Москве, обещают к июлю.

— Июль поздно. Связь первое, что нужно исправить. Без связи Жуков будет слеп и глух. Радиостанции из резерва Московского округа, пятнадцать комплектов, самолётом, немедленно. Шифровальщиков из школы НКВД, лучших, отправить поездом завтра. Связь должна работать до начала боёв, не после.

Шапошников записал. Не возражал, знал, что Сергей прав. Связь на Хасане в прошлом году была катастрофой: полки не знали, где соседи, артиллерия стреляла по своим, авиация бомбила пустые позиции. Штабы теряли управление через час после начала боя и восстанавливали через сутки. Повторение недопустимо.

— Медицина?

— Полевой госпиталь в Тамцаг-Булаке. Хирургическая бригада одна. Медикаменты: минимальный запас.

— Одна хирургическая бригада на весь район? Борис Михайлович, если начнётся серьёзный бой, потери будут сотни. Одна бригада не справится.

— Дополнительные бригады можно перебросить из Читы. Три дня—

— Три дня раненый не проживёт. Ещё две бригады самолётом. Вместе с радиостанциями. В одном борту.

Шапошников записал. Привык: товарищ Сталин думал о вещах, о которых генералы не думали. Связь, медицина, снабжение: тыл, серая, незаметная работа, без которой фронт не фронт, а бойня.

— И последнее, — сказал Сергей. — Жуков.

Шапошников поднял глаза от блокнота. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило что-то похожее на удивление.

— Жуков? Георгий Константинович?

— Он. Назначаю его заместителем командующего Первой армейской группой. С правом принятия оперативных решений на месте. Приказ сегодня.

Шапошников помолчал. Потом, осторожно, как ступают по тонкому льду:

— Товарищ Сталин, Жуков — комдив. Способный, энергичный, но… резкий. Конфликтный. С начальством не ладит, подчинённых давит. В Белорусском округе на него три рапорта от командиров дивизий: за грубость, за самоуправство, за нарушение субординации.

— Знаю.

— Тогда почему он?

Сергей подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Халхин-Гола — тонкой синей нитке среди жёлтого степного пространства.

— Потому что там нужен человек, который принимает решения. Быстро, жёстко, не оглядываясь на Москву. Степь не штабной кабинет. Приказ из Москвы идёт двое суток, а бой длится два часа. Там нужен командир, который возьмёт ответственность на себя — и не отдаст. Жуков такой. Он груб, он давит, он не терпит возражений. Но он побеждает.

— Откуда вы знаете, что он побеждает? — спросил Шапошников. — Он не командовал в бою ничем крупнее полка.

Хороший вопрос. Честный. Откуда он знал? Из будущего, которое помнил обрывками: Жуков, маршал Победы, оборона Москвы, Сталинград, Курск, Берлин. Четыре Золотых Звезды, парад Победы на белом коне. Но сейчас май тридцать девятого, и Жуков никому не известный комдив с плохим характером и тремя рапортами за грубость.

— Интуиция, Борис Михайлович. И его послужной список. Посмотрите внимательно: каждое подразделение, которым он командовал, становилось лучшим в округе. Каждое. Он выжимает из людей максимум — иногда слишком жёстко, но максимум. А нам там нужен именно максимум.

Шапошников кивнул, неубеждённо, но дисциплинированно.

— Подготовьте документы, — сказал Сергей. — Жуков вылетает послезавтра. И ещё одно. Не предупреждайте командующего группой. Пусть Жуков появится… неожиданно. Так он лучше увидит реальное положение дел.

— Понял.

⁂

В тот же вечер шифровка в Читу, в штаб Забайкальского военного округа. «Комдиву Жукову Г. К. Немедленно прибыть Москву. Самолёт вылетает утром 27 мая. Подробности — при встрече».

Жуков получил шифровку в одиннадцать ночи — на учениях, в степи, в палатке, при свете керосиновой лампы. Адъютант, передавший бланк, потом рассказывал: комдив прочитал, перечитал, сложил бумагу вчетверо, убрал в нагрудный карман и сказал: «Учения продолжаются по плану. Я вернусь». Не спросил зачем, не выразил удивления. Просто принял к сведению и продолжил работу.

А пока шифровка летела из Москвы в Читу, в тысячах километров восточнее, в монгольской степи, на берегу мелкой, мутной, петляющей реки, японские сапёры вкапывали столбы для проволочного заграждения. На «спорном» участке, который Квантунская армия считала своим. Двадцать три пехотинца с винтовками Арисака стояли в охранении, глядя на запад, в сторону монгольских позиций. Ветер нёс пыль и запах полыни.

Степь. Плоская, бесконечная, от горизонта до горизонта ничего, кроме травы, песка и неба. Ни деревьев, ни холмов, ни укрытий. Земля, на которой негде спрятаться, ни танку, ни человеку. Идеальное поле для кавалерийской атаки, если бы на дворе стоял девятнадцатый век. В двадцатом идеальное поле для авиации: каждый грузовик, каждый взвод видны с воздуха как на ладони.

Донесения из Монголии ложились на стол Сергея каждые три дня, через Генштаб, через разведку, через советского военного советника при монгольской армии. Японцы усиливались. Перебрасывали из Маньчжурии артиллерию, подтягивали авиацию, строили полевые аэродромы. Двадцать третья дивизия, кадровая, испытанная в боях с китайцами, разворачивалась вдоль реки, как хищник перед прыжком.

Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли эшелоны. Не парадные, не приметные: обычные товарные вагоны, крытые брезентом, с надписями «сельхозтехника» и «строительные материалы». Под брезентом ящики с боеприпасами, запчасти для танков, радиостанции, медикаменты, сухпайки. Шесть тысяч километров от Москвы до Читы, десять дней пути. Десять дней, в которые эшелон мог застрять на любом полустанке из-за неисправного стрелочного перевода или пьяного машиниста.

Сергей знал по Хасану: эшелон, застрявший на полустанке, это батарея без снарядов и рота, которая жуёт сухари третий день.

Сергей поставил Ковалёва, наркома путей сообщения, тихого, незаметного человека с феноменальной памятью на расписания, контролировать каждый эшелон лично. Ковалёв не спрашивал зачем: получил приказ, кивнул и ушёл. Через двое суток Сергей получил первый рапорт: «Эшелон № 47: задержка двенадцать часов, станция Зима, неисправность стрелки. Устранено. Эшелон № 52: в графике. Эшелон № 58: отправлен с опережением на четыре часа». Ковалёв справлялся.

Когда Шапошников ушёл, Сергей остался с картой. Монголия, жёлтое пятно, бескрайняя степь без единого ориентира. Река Халхин-Гол ниточка. Где-то там, через несколько дней или недель, начнётся бой. Первый настоящий бой, в котором решения, принятые в этом кабинете, столкнутся с реальностью — с пылью, с кровью, с ошибками, которые убивают.

Жуков справится. Должен. На этом держалась вся ставка — на том, что обрывки будущего, которые Сергей помнил, не врали.

Небо над Москвой светлело — май, сумерки не наступали до полуночи. Где-то далеко, за Уралом, за Байкалом, за тысячами километров степи и тайги, комдив Жуков ещё не знал, что его жизнь, и жизни тысяч людей, изменятся через сорок восемь часов. Приказ лежал на столе, ожидая подписи. Сергей взял ручку и расписался.

⁂

Двадцать седьмого мая — самолёт из Москвы в Читу. Жуков летел один, без адъютантов, с одним чемоданом и запечатанным пакетом, в котором лежали приказ о назначении и карта района Халхин-Гола с пометками Шапошникова. Под крылом Урал, Западная Сибирь, Красноярск, Иркутск, Байкал. Огромная, немыслимая для европейца страна, которую нельзя было охватить ни глазом, ни умом. Двенадцать часов полёта, три посадки для дозаправки, один отказ мотора (левый, заменили свечу, полетели дальше).

В Чите Жуков не задержался. Два часа в штабе округа, изучить обстановку, получить последние разведданные, принять дела. Командующий округом генерал Штерн, спокойный, неторопливый, встретил его с настороженностью: появление столичного комдива с личным приказом Сталина не сулило ничего хорошего.

— Георгий Константинович, — Штерн говорил осторожно, — район Халхин-Гола горячая точка, но пока не критичная. Пограничные стычки, не более. Не стоит ли подождать—

— Не стоит, — сказал Жуков. — Самолёт на Тамцаг-Булак — когда?

— Утром.

— Ночью. Подготовьте.

Штерн проглотил возражение. Жуков не спрашивал разрешения, он информировал о решении. Разница, которую Штерн ощутил физически, как перепад давления.

Ночной перелёт в Монголию, четыре часа в темноте, в ТБ-3, гремящем и вибрирующем, как жестяное ведро на ухабах. Под крылом ничего: степь, темнота, редкие огоньки юрт. Жуков не спал, сидел в пилотской кабине, смотрел в темноту и думал. О чём — не знал никто, кроме него самого.

Двадцать восьмого мая, в шесть утра, Жуков был на аэродроме Тамцаг-Булак. Через час на командном пункте Первой армейской группы. Через два часа началось…