Пробуждение 3. 1939

Глава 3 Летчик

22 января 1939 года. Москва, Центральный аэродром.

Снег валил с утра — густой, тяжёлый, косой, — и взлётная полоса Центрального аэродрома превратилась в белое поле, которое бульдозер не успевал расчищать. Тёмная полоса асфальта появлялась из-под ножа и тут же покрывалась новым слоем — матовым, ровным, как будто кто-то раскатывал белую скатерть за спиной уборочной машины. Январская Москва не жалела снега.

Сергей вышел из ЗИСа у лётной станции — приземистого двухэтажного здания из серого кирпича, с плоской крышей и красным флагом, обвисшим под тяжестью мокрого снега. Лётная станция НИИ ВВС — место, где испытывали всё, что летало: от фанерных бипланов до новейших истребителей, от которых зависела судьба воздушной войны. Запах — бензин, масло, мокрый брезент, металл. Запах авиации — тот же в любую эпоху.

Власик остался в машине — Сергей попросил. Здесь, на аэродроме, охрана только мешала. Лётчики и инженеры нервничали, замыкались, начинали говорить казённым языком. А Сергею нужен был живой разговор.

Его ждали в ангаре — третьем справа, с широкими раздвижными воротами, сейчас приоткрытыми на метр, из щели тянуло теплом и гулом голосов. Сергей протиснулся внутрь.

И-180 стоял посередине ангара, как хищник в клетке. Короткий, широкий, с обтекаемым капотом двигателя, из-за которого торчали три чёрных лопасти винта. Низкое шасси, закрытая кабина, убирающиеся стойки. Машина была красивой — той злой, хищной красотой, которая бывает у оружия, созданного не для парадов, а для убийства. Серо-зелёная краска, красные звёзды на фюзеляже, бортовой номер — белая «03».

Рядом с машиной стоял Чкалов.

Валерий Павлович Чкалов — лётчик-испытатель, Герой Советского Союза, человек, перелетевший через Северный полюс в Америку. Невысокий, широкоплечий, с крепкой шеей борца и лицом, на котором жизнь оставила следы, как резец скульптора: глубокие морщины у глаз, сломанный нос, тяжёлый подбородок. Ему было тридцать четыре — возраст, в котором лётчики-испытатели либо становятся осторожнее, либо погибают. Чкалов не стал осторожнее. Он стал злее.

Он был в лётном комбинезоне — кожаном, потёртом, с меховым воротником, расстёгнутым, несмотря на холод. Планшет с картами торчал из нагрудного кармана. Шлемофон — на капоте И-180, рядом с перчатками. Рукава закатаны по локоть — Чкалов только что лазил в двигательный отсек, и на руках блестели пятна масла.

Месяц назад этот человек должен был погибнуть.

Сергей помнил. Пятнадцатое декабря тридцать восьмого — испытательный полёт И-180, первый опытный экземпляр, недоведённый двигатель, отказ на взлёте. В другой истории Чкалов разбился при посадке — не дотянул до полосы, врезался в кучу строительного мусора на окраине аэродрома. Погиб на месте. Тридцать четыре года, жена, трое детей, похороны на Красной площади, урна в Кремлёвской стене.

Здесь — Сергей отменил тот вылет. За неделю до назначенной даты вызвал Поликарпова, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и сказал: «Двигатель не готов. Полёт переносится. Без моего личного разрешения — ни один прототип не поднимается в воздух». Поликарпов побледнел, но спорить не стал. Чкалов — спорил. Рвался, матерился, звонил в наркомат, требовал допуска. Не получил. Двигатель доработали за три недели, и первый полёт состоялся пятого января — без отказов, без аварий, штатно. Чкалов сел, вылез из кабины и сказал механику: «Летает, сука. Хорошо летает».

Сейчас он обернулся на звук шагов, увидел Сергея — и выпрямился. Не вытянулся по стойке «смирно», как военные, — просто расправил плечи и убрал руки из карманов. Чкалов не боялся Сталина. Уважал — да, ценил — да, но не боялся, и это было видно по тому, как он стоял: свободно, без напряжения, без суетливости.

— Товарищ Сталин. Не ожидал.

— Валерий Павлович. — Сергей пожал ему руку. Ладонь — жёсткая, горячая, с мозолями от штурвала. — Как машина?

Чкалов оглянулся на И-180, и его лицо изменилось — стало мягче, как у человека, который смотрит на что-то одновременно прекрасное и мучительное.

— Машина — зверь. Скороподъёмность — лучшая из всего, на чём я летал. Маневренность — бог. На вертикалях рвёт всё, что есть у немцев. Мотор М-88 тянет, как бешеный.

Пауза. Сергей ждал. Он знал, что у Чкалова есть «но» — потому что у И-180 всегда было «но».

— Но.

— Но, — Чкалов провёл ладонью по капоту, как гладят больную лошадь. — На серийных машинах — не так. Я летал на третьем опытном, вылизанном. А то, что выходит с завода в Горьком… Я разговаривал с заводскими лётчиками. Облёт серийных — лотерея. Двигатель перегревается на форсаже, маслосистема течёт, капоты подогнаны криво — на скорости начинает трясти. Одна машина из трёх — с дефектом.

— Одна из трёх, — повторил Сергей.

— Это не конструкция. Конструкция — гениальная. Это завод. Культура производства. Шаблоны, допуски, контроль. Николай Николаевич рисует самолёт для идеального завода, а завод — не идеальный. Он даже не средний. Он — советский.

Чкалов сказал это без злости — с горечью человека, который любит своё дело и видит, как его портят. Сергей кивнул. Он знал проблему — знал её лучше, чем кто-либо в этом ангаре, потому что видел эту же проблему в двадцать первом веке, в другой стране, в другой армии. Разрыв между чертежом и конвейером, между замыслом и исполнением.

— Валерий Павлович, я приехал не машину смотреть. Я приехал вас слушать.

Чкалов удивился — и не скрыл этого. Брови вверх, быстрый взгляд, короткая пауза.

— Меня?

— Вы — лётчик. Вы летали на всём, что у нас есть, и на том, что есть у противника — по крайней мере, читали отчёты из Испании. Мне нужна ваша оценка. Не Поликарпова — он конструктор, он видит машину. Не штабных — они видят цифры. Мне нужен взгляд человека, который сидит в кабине. Как выглядит наша авиация — сверху?

Чкалов помолчал. Посмотрел на И-180 — долго, как будто советовался с ней. Потом заговорил — не сразу о машинах, а о людях, и это Сергея не удивило: хорошие командиры всегда начинают с людей.

— Лётчики — сырые. Молодые ребята, налёт — двести, триста часов. На И-16 они кое-как летают. На И-180 — не потянут. Не потому что глупые, а потому что машина строже. На И-16 можно ошибиться — она прощает. И-180 — нет. Скорости выше, нагрузки больше, двигатель мощнее. Это как пересесть с лошади на мотоцикл.

— Что нужно?

— Переучивание. Не десять часов в воздухе, как сейчас, а пятьдесят. С инструктором, который сам налетал на этом типе хотя бы сотню. Таких инструкторов — нет. Их нужно готовить. Я могу готовить. Но мне нужна эскадрилья — двенадцать машин, свой аэродром, свои механики. И время.

— Сколько?

— Полгода. К лету — первая группа инструкторов. К осени — первые строевые лётчики на И-180.

Сергей посмотрел на него. Лётчик, испытатель, герой — просится в инструкторы. Не на парады, не в кабинет, не на приёмы с иностранными делегациями. В учебную эскадрилью, в грязь, в рутину, в бесконечные круги над аэродромом с зелёными курсантами. Чкалов понимал войну — не умом, а нутром, тем чутьём, которое отличает солдата от штатского.

— Валерий Павлович, допустим, через год вам дадут не эскадрилью, а полк. Три эскадрильи И-180. Полного штата, обученных, с техникой. Боевую задачу — прикрытие наземной операции. Потянете?

Чкалов посмотрел на него — быстро, остро, как смотрит ястреб, заметивший движение внизу.

— Полк?

— Полк.

Он не стал спрашивать «какой операции» и «где». Не стал ломаться и скромничать. Только кивнул — коротко, по-военному — и сказал:

— Потяну. Если дадите тех людей, которых я сам подготовлю.

— Других не будет.

Чкалов усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Тогда — потяну.

Они прошлись по ангару. Чкалов показывал машину — не как конструктор, а как лётчик: не чертежи и расчёты, а ощущения. «Вот здесь, на пикировании, она начинает дрожать — элероны нужно подрегулировать». «Обзор назад — слепое пятно, зеркало не помогает, надо менять фонарь кабины». «Радиостанция — мертва на высоте выше четырёх тысяч, помехи забивают, рация старая». Каждое замечание — не жалоба, а рапорт: проблема, причина, решение.

Сергей слушал и запоминал. Элероны — Поликарпову. Фонарь — заводу. Рация — это к Шапошникову, к общей проблеме связи, которую они решали уже полтора года и решили едва наполовину.

— Что скажете о немцах? — спросил Сергей, остановившись у хвостового оперения.

Чкалов сразу стал серьёзен.

— Мессершмитт-109. Я изучал трофейный, который привезли из Испании. Хорошая машина — быстрая, устойчивая, с отличным прицелом. Но И-180 — быстрее. На вертикали — быстрее. На горизонтали — маневреннее. Один на один — наш лучше.

— Но?

— Но немцы не воюют один на один. Они воюют парами. Ведущий — ведомый. Связь по радио. Наведение с земли. У нас — каждый сам за себя. Лётчик в кабине — глухой и слепой, если потерял ведомого из виду. Машина может быть лучше, а воздушный бой — проиграем, потому что у них — система, а у нас — толпа.

Он сказал это жёстко, не смягчая. Сергей оценил. Люди, которые говорили ему правду, не подслащивая, были на вес золота. Особенно — в этом кабинете, в этой стране, в это время, когда привычка врать начальству была вбита в подкорку, как рефлекс.

— Тактику менять будете?

— Буду. Пары, радио, взаимодействие. Как немцы — только лучше. У меня есть ребята из Испании, которые видели это в бою. Они знают. Им только дай машины — и время.

Время. Всё упиралось во время. Машины, люди, тактика, связь — всё решалось временем, которого не было.

Сергей посмотрел на Чкалова — на его широкие плечи, на масляные пятна на руках, на упрямый подбородок — и подумал: этот не подведёт. Если доживёт. Лётчики-испытатели гибли часто — слишком часто, — и Чкалов, при всём его мастерстве, был не бессмертен. Но убирать его с лётной работы — значит убить в нём то, что делало его Чкаловым.

— Валерий Павлович, — сказал Сергей, — формируйте учебную группу. Двенадцать лучших лётчиков из строевых частей — отберёте сами. Двенадцать машин — я обеспечу. Аэродром — подберём, подальше от Москвы, без парадов. К маю — первый выпуск инструкторов. К осени — полк. Ваш полк.

Чкалов выпрямился. Не козырнул — он был в комбинезоне, без фуражки, — но что-то изменилось в его лице. Собранность. Цель.

— Есть, товарищ Сталин.

— И ещё. — Сергей помедлил. — На прототипах — больше не летаете. Ни на одном. Пока я лично не разрешу. Вы мне нужны живым.

Чкалов дёрнул подбородком — хотел возразить, но не стал. Может быть, вспомнил декабрь. Может быть — просто понял, что за этим стоит не прихоть, а расчёт. Кивнул.

— Понял.

На выходе из ангара Сергей обернулся. Чкалов уже стоял на стремянке у кабины, склонившись над приборной доской, и что-то объяснял молодому механику, тыча пальцем в циферблат. Голос — громкий, резкий, командирский. Руки — в масле. Комбинезон — расстёгнут.

Живой. Злой. Нужный.

Снег всё валил. ЗИС ждал у ворот, печка мурлыкала. Власик открыл дверь, молча, не спрашивая. На заднем сиденье лежала папка — очередная, серая, с грифом. Сергей не стал открывать. Откинулся на спинку, закрыл глаза. За стеклом — белая Москва, аэродром, ангары, и где-то там, в третьем справа, лётчик, которого он вытащил из-под колёс судьбы, уже строил в голове свой полк.

До войны — два с лишним года. Если повезёт — хватит.