Пробуждение 3. 1939

Глава 25 Шестьсот километров

18 июня 1939 года. Станция Соловьёвск — Монголия

Грузовик дёргался на каждой кочке, и Фёдор Кузьмин, вцепившись в баранку, думал о том, что если так пойдёт дальше, он лишится зубов ещё до того, как увидит эту проклятую Монголию.

Станция Соловьёвск осталась позади три часа назад. Пыльный полустанок на краю света, деревянный перрон, криво прибитая вывеска с облупившейся краской. Сорок грузовиков стояли в ряд у товарных складов, крытые брезентом, и никто не говорил, что под брезентом. Не положено. Фёдор и сам не знал, что везёт: ящики, тяжёлые, деревянные, с цифрами и буквами на крышках. Снаряды, наверное. Или патроны. Или чёрт его знает что. Его дело доставить.

Колонна вытянулась вдоль дороги, если это можно было назвать дорогой. Две колеи в траве, кое-где укреплённые щебнем, кое-где ничем. Степь. От горизонта до горизонта ничего, кроме желтоватой травы, полыни и неба, огромного, выцветшего, давящего. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только столбики вдоль обочины, обозначающие километры. Каждый десятый — красный. Остальные белые. Или были белые, пока их не занесло пылью.

Пыль повсюду. Висела в воздухе, лезла в глаза, хрустела на зубах, набивалась в нос, в уши, за воротник, в каждую складку одежды. Грузовик впереди поднимал облако, и Фёдор ехал в этом облаке, как в тумане, угадывая дорогу по еле видным габаритным огням. Обвязал лицо тряпкой — не помогало. Через час тряпка стала серой и мокрой от пота, и дышать через неё было почти невозможно, но снять — ещё хуже.

Жара. В кабине градусов пятьдесят, если не больше. Стёкла раскалились, руль обжигал ладони, сиденье превратилось в сковородку. Фёдор открыл оба окна, но воздух снаружи был такой же горячий, как внутри, только с пылью. Вода во фляжке нагрелась до температуры чая и кончилась к полудню. До следующей заправочной точки сто километров, если там вообще есть вода.

И расстояние. Шестьсот пятьдесят километров. Фёдор пытался представить себе, что это значит. От Москвы до Ленинграда меньше. От Москвы до Киева примерно столько же. Но там дороги. Там асфальт, мосты, заправки каждые полсотни километров. Здесь — ничего. Степь, колея, солнце. И грузовик, который полз со скоростью двадцать километров в час, потому что быстрее нельзя: на каждой яме подбрасывало так, что ящики в кузове грохотали.

Тридцать два часа в один конец, сказал лейтенант на инструктаже. Если не будет поломок.

Фёдор не верил, что не будет поломок.

К вечеру колонна остановилась. Не у деревни, деревень здесь не было. Просто в степи, где колея раздваивалась: одна шла прямо, другая уходила влево, к чему-то похожему на колодец. Водители вылезали из кабин, разминали затёкшие ноги, закуривали. Говорили мало — устали.

Фёдор подошёл к колодцу. Журавль скрипел, ведро было ржавым и щербатым. Вода мутная, с привкусом железа и глины. Он пил долго, жадно, не замечая вкуса. Потом умылся, и грязная вода текла по лицу, смешиваясь с потом, капала на гимнастёрку.

— Первый раз? — спросил кто-то рядом.

Фёдор обернулся. Водитель из соседней машины, постарше, лет сорока пяти, с лицом, выдубленным солнцем и ветром. Звали его, кажется, Степаныч. Или Петрович. Фёдор не запомнил.

— Первый.

— Оно и видно. Тряпку выбрось, она уже ни черта не фильтрует. Возьми вот.

Степаныч протянул ему кусок марли, сложенный вчетверо.

— Мочишь, прикладываешь к лицу, дышишь. Часа на три хватает, потом снова мочишь.

— Спасибо.

— Не за что. Ты мне ещё не раз понадобишься, если колесо спустит.

Они сидели на земле, привалившись к колесу грузовика. Солнце садилось, огромное, красное, и степь становилась золотой, потом оранжевой, потом багровой. Красиво. Если бы не пыль, жара и четыреста километров впереди.

— Далеко ещё? — спросил Фёдор.

— Треть проехали. Завтра к вечеру будем.

— А война там… сильная?

Степаныч затянулся папиросой, выпустил дым.

— Не знаю. Я до фронта не доезжаю. Сгружаю в Тамцаг-Булаке и обратно. Что там дальше — не моё дело.

— А что возим?

— А ты не знаешь?

— Ящики.

— Вот и я — ящики. Меньше знаешь, крепче спишь.

Ночь упала быстро, как падает в степи: не сумерки, а сразу темнота. Звёзды высыпали такие яркие, каких Фёдор никогда не видел. В Москве небо всегда было мутным от фонарей и дыма. Здесь чёрное, бездонное, и звёзды в нём как россыпь битого стекла.

Костров не разводили. Лейтенант запретил: демаскировка. Ели всухомятку: хлеб, консервы, запивали водой из бочки, которую везли в одной из машин. Вода была тёплая и отдавала железом, но Фёдор выпил полкружки и лёг спать прямо под грузовиком, на расстеленной шинели. Земля была ещё тёплая от дневного солнца, и это было хорошо, потому что ночью в степи холодало.

Он заснул быстро, провалился в темноту без снов. Последняя мысль была: ещё четыреста километров. Ещё целый день такой дороги.

⁂

На третий день сломался грузовик Степаныча.

Фёдор ехал следом и видел, как ЗИС впереди вильнул, задымил и встал. Степаныч выскочил из кабины, откинул капот, и оттуда повалил пар.

Колонна остановилась. Лейтенант подбежал, заглянул под капот, выругался.

— Радиатор. Пробит. Откуда?

— Камень, — сказал Степаныч спокойно. — Из-под колеса выскочил.

— Запасной есть?

— Нет.

Лейтенант посмотрел на него, потом на степь вокруг, потом снова на грузовик.

— Чинись. Догонишь.

И пошёл к своей машине.

Степаныч не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел, как колонна трогается с места, как грузовики один за другим проходят мимо, поднимая пыль. Фёдор притормозил рядом.

— Помочь?

— Чем? У тебя радиатор запасной?

— Нет.

— Ну и езжай.

Фёдор поехал. Смотрел в зеркало заднего вида, как фигура Степаныча становится всё меньше, потом исчезает в пыли. Грузовик с ящиками остался стоять посреди степи, один, под раскалённым небом.

Сто километров до ближайшего жилья. Вода на день, если экономить. Без радиатора машина не поедет. Без машины человек не дойдёт.

Фёдор ехал и думал о Степаныче. О куске марли, который тот дал ему позавчера. О том, что теперь Степаныч стоит в степи один, и никто не знает, выберется ли он.

Таковы были правила. Колонна не ждёт. Кто сломался — чинится сам. Кто не починился — остаётся.

К вечеру третьего дня у Фёдора лопнула рессора.

Он почувствовал это сразу: грузовик накренился, правый задний угол просел, и каждая кочка стала отдаваться ударом в позвоночник. Остановился, вылез, посмотрел. Рессора треснула пополам, листы разошлись.

Колонна уходила. Он видел, как последний грузовик скрывается за холмом, и пыль оседает на дорогу, и снова тишина.

Один.

Фёдор сел на подножку и закурил. Руки не дрожали, хотя должны были. Может, слишком устал.

Запасной рессоры не было. Инструмент был: ключи, молоток, проволока, домкрат. Но рессора не колесо, её не поменяешь за полчаса.

Он обошёл грузовик, осмотрел повреждение. Два листа из пяти целы. Если связать, если подложить что-нибудь… Не починка, скорее костыль. Но может, доедет. Может, хватит.

Работал до темноты. Снял треснувшие листы, обмотал оставшиеся проволокой, подложил под них доску из кузова — не запасную, а от ящика. Потом поднял угол домкратом и собрал всё обратно. Провозился четыре часа. Руки были ободраны, пальцы в мозолях, колени стёрты о камни. Но грузовик стоял ровно. Почти ровно.

Ночью не спал. Лежал под машиной, смотрел на звёзды и слушал тишину. Где-то далеко выла собака. Или волк. Фёдор не знал, есть ли здесь волки. Наверное, есть. Степь большая, в ней всё есть.

Утром поехал. Медленно, десять километров в час. На каждой яме — скрежет. Рессора держала. Пока держала.

К полудню догнал колонну. Она стояла у какой-то заправочной точки, бочки с бензином, цистерна с водой, палатка, над которой развевался красный флажок. Лейтенант увидел его и удивился.

— Живой?

— Живой.

— Как?

— Проволока.

Лейтенант посмотрел на рессору, на кривую обмотку, на доску. Хмыкнул.

— Доедешь?

— Доеду.

И доехал.

⁂

Тамцаг-Булак появился на пятый день, под вечер. Фёдор не сразу понял, что это он: просто палатки, пара грузовиков, люди в пыльной форме. Ни вывески, ни забора. Только дорога, которая кончалась здесь, и дальше ничего. Степь, горизонт, небо.

— Разгружаемся, — сказал лейтенант.

Фёдор подал машину к палатке, где уже стояли другие грузовики. Артиллеристы подошли, откинули борт, начали выгружать ящики. Молодые, загорелые, в выгоревших гимнастёрках.

— Шестидюймовые? — спросил один, глядя на маркировку.

— Не знаю.

— Они. Наконец-то. Третий день без снарядов сидим.

Фёдор смотрел, как его ящики перекладывают на телеги, как увозят куда-то вглубь лагеря. Шестьсот пятьдесят километров, пять дней, рессора на проволоке, и вот. Ящики станут снарядами. Снаряды полетят в японцев, которых он никогда не видел и, наверное, не увидит.

Его война была здесь. Не в окопах, не на передовой. За рулём, по степной колее, с грузом, от которого зависели незнакомые ему люди.

— Эй, водитель! — окликнул артиллерист. — Воды хочешь?

— Хочу.

Ему дали флягу — холодную, настоящую, из колодца. Он пил, и вода текла по подбородку, и он не вытирал.

— Обратно когда? — спросил артиллерист.

— Завтра.

— Счастливо. И возвращайся быстрее. Снаряды нужны.

Фёдор кивнул. Сел на подножку своего грузовика, привалился к колесу. Рессора скрипела, но держала. Завтра обратно. Шестьсот пятьдесят километров. Потом снова сюда. И снова. И снова.

Сколько рейсов до конца войны? Он не знал. Никто не знал.

Небо на западе наливалось медью. Степь темнела. Где-то на востоке, за холмами, глухо бухнуло: артиллерия. Война была рядом. Близко. Но не здесь.

Здесь была только дорога. Шестьсот километров пыли. И человек, который вёз ящики.

Фёдор достал папиросу, чиркнул спичкой. Огонёк осветил ободранные пальцы, мозоли, грязь под ногтями. Руки водителя. Завтра они снова лягут на баранку.