Пробуждение 3. 1939

Глава 27 Первая корректировка

25 июня 1939 года. Монголия, район Халхин-Гола

Грузовик остановился посреди ничего. Яков спрыгнул с борта, огляделся и не увидел ни окопов, ни блиндажей, ни людей. Только степь, жёлтая и плоская, до самого горизонта.

— Приехали, — сказал водитель. — Дальше пешком.

— Куда?

Водитель махнул рукой куда-то на восток, где небо было чуть темнее.

— Туда. Километра три. Увидишь холм, на холме — НП. Спросишь майора Соколова.

Яков закинул вещмешок на плечо, проверил рацию — тяжёлая, угловатая, в брезентовом чехле. Фляжка, бинокль, планшет с картой. Всё, чему учили в академии и что нужно корректировщику.

Грузовик развернулся и уехал, подняв облако пыли. Яков остался один.

Три километра по степи оказались длиннее, чем он думал. Трава доходила до пояса, сухая, жёсткая, царапала руки. Под ногами хрустели какие-то колючки. Солнце било в спину, и через полчаса гимнастёрка промокла насквозь. Рация оттягивала плечо, и Яков перевешивал её то на левое, то на правое, но легче не становилось.

Холм он увидел издалека — невысокий, пологий, похожий на все остальные холмы вокруг. Но на этом были люди. Маленькие фигурки на склоне, и что-то блеснуло на солнце — бинокль или прицел.

Яков пошёл быстрее.

⁂

Майор Соколов оказался невысоким, плотным, с обветренным лицом и седыми висками. Он сидел в окопе на ящике из-под снарядов и ел тушёнку прямо из банки, зачерпывая ложкой.

— Джугашвили? — он посмотрел на документы, потом на Якова. — Грузин?

— Да.

— Артиллерист?

— Да.

— Корректировщиком работал?

— На учениях.

Соколов хмыкнул, отложил банку.

— На учениях. Ладно. Петров!

Из-за поворота хода сообщения появился человек — лет сорока, худой, жилистый, с перевязанной левой рукой. Сержантские треугольники на петлицах выгорели до белизны.

— Вот тебе напарник, — сказал Соколов. — Лейтенант Джугашвили. Покажи ему, что к чему.

Петров посмотрел на Якова без выражения. Кивнул.

— Пошли.

⁂

НП располагался в трёхстах метрах от основных позиций, на обратном склоне холма. Окоп в полный рост, накрытый жердями и дёрном, две амбразуры — на восток и на юго-восток. Стереотруба на треноге, полевой телефон, два ящика с гранатами. Тесно, пыльно, пахло потом и махоркой.

— Вот, — сказал Петров. — Дом родной.

Яков огляделся. В углу шинель, свёрнутая валиком. На стене карта, исчёрканная карандашом. На полу гильзы, много, россыпью.

— А это откуда?

— От японцев. Позавчера накрыли миномётом, пришлось отстреливаться.

Яков посмотрел в амбразуру. Степь, ровная, жёлтая. Вдалеке — что-то похожее на окопы, бугры свежей земли, столбы с проволокой.

— Это они?

— Они. Восемьсот метров. Иногда ближе подходят, ночью.

Петров достал из кармана мятую пачку, выбил папиросу.

— Ты раньше под огнём был?

— Нет.

— Значит, будешь. Главное — не высовывайся. У них снайпер хороший, вчера Миронова снял, прямо в лоб.

Яков промолчал. Не знал, что сказать.

— Рацию проверил?

— Да.

— Покажи.

Яков включил рацию, настроил частоту. Петров слушал, кивал.

— Ладно. Работает. Позывной наш — «Сокол-три». Батарея — «Сокол-один». Запомнил?

— Запомнил.

— Тогда смотри.

Петров подошёл к стереотрубе, приник к окулярам.

— Видишь вон тот бугор, слева от столба?

Яков посмотрел в бинокль. Бугор был как бугор, ничем не отличался от других.

— Вижу.

— Там пулемёт. Позавчера наших прижал, когда в атаку ходили. Семерых положил, пока подавили.

— Накрыли?

— Накрыли. Но сегодня утром опять стреляли. Значит, или новый поставили, или не добили.

Яков смотрел на бугор. Обычный бугор, земля и трава. Где-то там, под этой землёй, сидели люди. Враги. Которых он должен был убить.

Не сам, руками батареи. Но всё равно он.

— Сейчас попробуем? — спросил он.

Петров затянулся папиросой, выпустил дым.

— А ты не торопишься?

— Я для этого учился. Хочу попробовать.

Петров посмотрел на него долго, оценивающе. Потом кивнул.

— Ладно. Давай.

⁂

Яков взял рацию, нажал тангенту.

— «Сокол-один», я «Сокол-три». Приём.

Шипение. Потом голос, далёкий, с помехами:

— «Сокол-три», слышу вас. Приём.

— Цель — пулемётное гнездо. Квадрат сорок семь — двенадцать. Ориентир — столб с проволокой, левее пятнадцать, дальше двадцать. Прошу пристрелочный. Приём.

Пауза. Яков ждал, глядя в бинокль на бугор. Сердце билось быстро, но пальцы были сухие и твёрдые, будто чужие.

— «Сокол-три», принято. Выстрел.

Где-то за спиной, далеко, глухо ударило. Яков не видел батарею — она была в трёх километрах, за холмами. Но звук дошёл, и через несколько секунд над головой прошелестело что-то невидимое, и степь впереди вздыбилась чёрным фонтаном.

Перелёт. Метров на пятьдесят.

— Ближе пятьдесят, — сказал Яков в рацию. — Повторить.

— Принято. Выстрел.

Снова свист, снова взрыв. Ближе. Но левее.

— Правее десять. Повторить.

Третий снаряд лёг почти точно. Бугор вздрогнул, земля взлетела вверх, и что-то тёмное — доска? тело? — мелькнуло в облаке разрыва.

— Накрытие, — сказал Яков. — Беглый огонь, три снаряда.

Три взрыва подряд, один за другим. Когда пыль осела, бугра больше не было. На его месте — воронки, свежая земля, дым.

— «Сокол-один», цель поражена. Конец работы.

— Принято, «Сокол-три». Хорошая работа.

Яков опустил рацию. Руки всё ещё не дрожали. Это было странно. Он только что убил людей — сколько? двоих? троих? — и ничего не чувствовал. Только сухость во рту и стук сердца.

Петров стоял рядом, смотрел на воронки.

— Неплохо, лейтенант. Для первого раза — неплохо.

Яков не ответил. Смотрел на воронки. Там, под землёй, лежали люди, которых он убил. Он не видел их лиц, не знал их имён. Только координаты на карте, только цифры в рацию.

Так работала война. Не штыком, не лицом к лицу. Цифрами и снарядами.

— Пойдём, — сказал Петров. — Чаю попьём. До вечера тихо будет.

⁂

Тихо не было.

К вечеру японцы начали миномётный обстрел. Яков сидел в окопе, прижавшись к стенке, и слушал, как снаряды рвутся всё ближе. Земля сыпалась с наката, жерди скрипели, и каждый взрыв отдавался в груди тупым ударом.

Петров сидел напротив, курил. Лицо спокойное, как будто ничего не происходило.

— Страшно? — спросил он.

Яков не сразу понял, что вопрос ему.

— Да.

— Это нормально. Все боятся. Кто говорит, что не боится, — врёт.

Взрыв совсем рядом, земля ударила в накат, посыпалась за шиворот. Яков вжал голову в плечи.

— А ты?

— А что я. Я уже привык. На Хасане было хуже.

— Ты был на Хасане?

— Был. Там мы вообще без связи сидели. Стреляли вслепую, по площадям. Сколько своих положили — не сосчитать.

Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Тишина навалилась, тяжёлая, звенящая. В ушах ещё стоял грохот, и Яков не сразу понял, что стало тихо.

— Всё? — спросил он.

— На сегодня, может, и всё. А может, ночью пехоту пустят. Посмотрим.

Петров встал, подошёл к амбразуре. Долго смотрел в бинокль.

— Шевелятся, — сказал он. — У третьего столба. Видишь?

Яков посмотрел. Да, там что-то двигалось. Фигуры, мелкие, еле различимые в сумерках.

— Пехота?

— Похоже. Человек двадцать. Может, разведка, может, охранение меняют.

— Накроем?

Петров покачал головой.

— Далеко. И темнеет. Промажем, только снаряды потратим. Подождём до утра.

Яков сел обратно к стенке. Достал флягу, отпил. Вода была тёплая, с привкусом металла.

— Петров, — сказал он. — А ты давно воюешь?

— С мая. Как началось.

— И как?

Петров затянулся, выпустил дым в потолок окопа.

— Как. Обычно. Стреляем, они стреляют. Иногда попадаем, иногда они. Война.