Пробуждение 3. 1939

Глава 36 Плацдарм

26–27 августа 1939 года. Ловийса

К вечеру двадцать шестого они окопались.

Сорокин копал лёжа, сапёрной лопаткой, вгрызаясь в каменистый грунт, и грунт не поддавался. Под тонким слоем земли — гранит, балтийский, серо-розовый, тот самый, из которого финны строили свои дома. Лопатка звенела, высекая искры, и через час Сорокин вырыл ячейку глубиной по грудь, не больше. Дроздов сказал: хватит. Обложи камнями и жди.

Ждали чего — Сорокин уже понимал. Днём, после высадки, перестрелка кончилась быстро: гарнизон, человек пятьдесят, отступил из города на север, к лесу. Город достался без боя, если не считать разбитую канонеркой батарею и троих раненых в третьей роте, один тяжело — осколок в живот, унесли на баржу, к медикам.

Но Дроздов сказал: придут.

— Откуда? — спросил Тарасов.

— Из Котки. Тридцать километров. К ночи будут.

Он знал, или чувствовал, или помнил по Хасану, где японцы тоже приходили ночью — потому что ночь это время того, кто знает местность лучше.

Полк занял позиции полукругом, от берега до берега, перекрывая город с севера и востока. Первый батальон — слева, вдоль дороги на Котку. Второй — справа, у железнодорожной насыпи. Рота Сорокина — в центре, на невысоком холме, среди берёз и валунов. За спиной — город, набережная, баржи у причала, канонерки на рейде. Отступать некуда.

Авдеев, ротный, расставил взводы не по учебнику, а по местности. Первый взвод — на холме, с двумя «максимами». Второй — ниже, в траншее вдоль каменной стенки, которая то ли ограда кладбища, то ли межа между участками. Третий, Сорокина, — правее, у дороги, с задачей не пустить технику. Танков здесь быть не должно, но мало ли.

Танкетки Т-37 ещё днём ушли в город вместе с первым батальоном — зачищать кварталы у порта, — и к ночи их отвели к причалу: в темноте, на лесной опушке, от них было мало толку. Дроздов раздал гранаты: по две на человека, РГД-33, с длинной деревянной ручкой. Сорокин положил свои рядом, на бруствер, рукоятками к себе. Проверил винтовку ещё раз — затвор ходил лучше, подсох.

Закат был долгий, августовский. Солнце село за лес, но небо ещё горело, и берёзы стояли золотые, как дома, в Вологде, и от этого было не легче, а тяжелее. Стемнело.

Они пришли в полвторого ночи.

Сорокин не увидел и не услышал — почувствовал. Что-то изменилось в темноте впереди: движение, которого секунду назад не было. Шорох, не лесной, не звериный, а другой — размеренный, осторожный, человеческий.

Ракета, белая, ослепительная, выпущенная из-за левого фланга, повисла над лесом, и в её мертвенном свете Сорокин увидел. Они шли цепью, по-пехотному, пригнувшись, в серо-зелёных мундирах. Много. Сорокин не считал — некогда было считать, — но цепь тянулась от дороги до леса, и за первой цепью двигалась вторая.

— Огонь! — крикнул Дроздов.

Сорокин выстрелил. СВТ дёрнулась, гильза звякнула о камень. Рядом загрохотал «максим» — длинной, захлёбывающейся очередью — и Тарасов, припавший к пулемёту, водил стволом слева направо, поливая цепь, как из шланга.

Цепь залегла. Не побежала, не отступила — упала в траву и открыла ответный огонь. Пули засвистели над головой, щёлкнули по камням, одна ударила в бруствер рядом с Сорокиным, и осколок гранита рассёк ему щёку.

Ракета погасла. Темнота захлопнулась, и в ней жили только вспышки — россыпью, слева, справа, близко, — и грохот «максима», и стук СВТ, и треск чужих винтовок, короткий, незнакомый.

— Гранаты! — Дроздов.

Сорокин схватил РГД, выдернул чеку, размахнулся и бросил. Считал: раз, два — взрыв, далеко, наугад. Вторую — ближе. Взрывы захлопали по всему фронту, и в их отблесках мелькали фигуры: вскакивающие и падающие, и свои, лежащие за валунами.

Они поднялись в атаку. Молча, без крика — люди бежали на тебя и молчали, только топот сапог и лязг железа. Сорокин стрелял в бегущих, не целясь, навскидку. Магазин кончился, он рванул затвор, вставил новый, передёрнул, стрелял снова.

Тарасов бил в упор. «Максим» ревел, и лента ползла, и гильзы звенели о гранит, и ближняя цепь — двадцать метров — распалась, рассыпалась, люди падали, отползали, кто-то кричал по-фински: коротко, отрывисто.

Стрельба стихла. Потом — стоны, шорох, хрип раненого впереди, чужая речь в темноте.

— Не высовываться, — сказал Дроздов. — Перезарядить.

Сорокин перезарядил. Руки тряслись, магазин вошёл со второй попытки. Щека горела, и он провёл ладонью — кровь, мокрая, тёплая.

— Ранен? — Козлов рядом, шёпотом.

— Царапина.

Козлов протянул индивидуальный пакет. Сорокин замотал щёку не глядя, на ощупь, кое-как.

Вторая атака началась через сорок минут — с миномётами.

Мины ложились с пронзительным свистом и взрывались среди валунов, раскидывая осколки и щебень. Первая — за позицией, в городе, в чьём-то доме: треск, грохот, звон стекла. Вторая — перед траншеей второго взвода. Третья накрыла холм, рядом с «максимом».

Тарасов вскрикнул. Старшина Пахомов — он лежал в двух шагах, во втором ряду окопа — подполз к нему: осколок в бедро, кость вроде цела, но кровь хлестала тёмной струёй. Пахомов перетянул жгутом — быстро, грамотно, бывший боксёр, но санитарные курсы прошёл.

— За пулемёт, — сказал Тарасов, белый, с закушенной губой. — Кто-нибудь.

Козлов лёг за «максим». Тот самый Козлов, который блевал на барже и который никогда не стрелял из пулемёта на учениях — он был телефонист, связист, запасной. Лёг, нащупал рукоятки, прижался щекой к прикладу.

— Куда? — спросил он.

— Туда, — сказал Тарасов и потерял сознание.

Козлов открыл огонь. Неровно, рывками, водя стволом слишком быстро — но открыл. И пехота, снова поднявшаяся в атаку за миномётным валом, залегла. Так и держались: Козлов бил короткими, не давая подняться, пока Авдеев не вышел на связь с канонерками.

Авдеев вызвал канонерки. Связь работала — не всегда, не чисто, с хрипом и треском, но работала. Через три минуты «Б-2» открыла огонь. Шестидюймовый снаряд прошёл над головами — тёплый воздух, тяжёлый гул, от которого закладывало уши — и лёг в лесу, за позициями. Второй — ближе. Третий накрыл миномётную батарею: взрыв, огненный столб, и миномёты замолчали.

Канонерка дала ещё четыре залпа. Каждый снаряд перепахивал лес, поднимая столбы земли и щепы. Лес горел. Дорога горела. Атака захлебнулась, и в отблесках пожара Сорокин видел, как фигуры отползают назад, в темноту, за деревья, прочь.

До рассвета атаковали ещё дважды. Третья — по дороге на Котку, но обошла позицию Сорокина стороной и ударила левее, во второй батальон: Сорокин слышал стрельбу, далёкую, яростную, но его участок молчал. Четвёртая — снова в центр, перед рассветом, уже слабее, меньше людей, меньше огня. Отбили.

Рассвет пришёл медленно, как медленно отпускает боль в сломанных рёбрах — не сразу, не вдруг, а по частям, пока не обнаружишь вдруг, что дышать уже можно. Сначала посерело небо. Потом деревья проступили из темноты, не чёрные, а серо-зелёные. Потом — трава, камни, окопы. И то, что лежало перед окопами.

Сорокин не смотрел. Смотрел на небо, на облака, на чайку, которая кружила над берегом, белую и равнодушную.

Дроздов обошёл позиции. Доложил Авдееву: третий взвод — двое убитых, пятеро раненых. Из сорока двух. Рядовой Мишин, девятнадцати лет, Саратов — убит. Рядовой Абрамов, двадцати трёх лет, Тула — убит. Тарасов ранен тяжело, Сорокин легко, ещё трое легко. Боеприпасов осталось на одну атаку.

Но атак больше не было.

В шесть утра со стороны моря показались баржи. Второй эшелон. Свежий полк, боеприпасы, медики, горячая пища. Баржи подходили к причалу, рампы падали, и по ним бежали люди — целый полк, чистые, отдохнувшие, с полными подсумками.

Сорокин сидел в окопе, привалившись к стенке, и смотрел на них. Щека под бинтом ныла. Ноги в мокрых сапогах онемели. Винтовка лежала рядом, пустой магазин торчал вбок.

Козлов сидел напротив, у «максима», и не отпускал рукоятки. Руки свело, и он не мог их разжать. Пахомов подошёл, осторожно разогнул ему пальцы, один за другим.

— Молодец, связист, — сказал Пахомов. — Живой.

Козлов посмотрел на свои руки, красные, с содранной кожей на ладонях, и сказал:

— Я же блевал.

— Все блюют, — сказал Дроздов. Он стоял на бруствере, в полный рост, и курил открыто, не пряча огонёк: можно было, отошли. — Блюют, а потом стреляют. Нормально.

Сорокин достал из кармана блокнот и карандаш. Огрызок, тупой, грифель треснутый. Раскрыл на чистой странице и написал:

«Мам, у меня всё хорошо».

Подумал. Зачеркнул «хорошо». Написал «нормально».

Подумал ещё. Оставил как есть. Закрыл блокнот.