Пробуждение 3. 1939

Глава 20 Двойная игра

17 мая 1939 года. Москва, Кремль

Молотов положил на стол папку, тонкую, в бежевом картоне, с грифом «Совершенно секретно» и номером, написанным от руки фиолетовыми чернилами. Сел напротив Сергея, поправил пенсне, единственный жест, выдававший в нём волнение, и сказал:

— Они прислали делегацию.

— Кто?

— Англия и Франция. Совместная военная миссия для переговоров о взаимопомощи в случае агрессии в Европе.

Сергей откинулся в кресле. За окном майский вечер, длинные тени на кремлёвских стенах, запах сирени из Александровского сада. Москва жила весной, тёплой, щедрой, с белыми ночами, которые ещё не наступили, но уже чувствовались в том, как медленно темнело небо.

— Состав делегации?

Молотов раскрыл папку.

— Англичане: адмирал Дрэкс. Сэр Реджинальд Планкетт-Эрнле-Эрле-Дрэкс, — Молотов произнёс это с каменным лицом, хотя фамилия звучала как пародия. — Командир береговой обороны в отставке. Полномочий на подписание соглашений не имеет. Инструкция из Форин Оффис: «Вести переговоры как можно медленнее».

— Как можно медленнее, — повторил Сергей.

— Дословно. Наша разведка получила копию инструкции через агента в Лондоне. Цитирую: «Британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать ему руки при любых обстоятельствах. Делегация должна вести переговоры с максимальной осторожностью и не давать никаких обещаний, выходящих за рамки общих деклараций».

Тишина. Сергей смотрел на Молотова, Молотов на папку. Оба понимали: это не переговоры. Это спектакль. Лондон и Париж посылали делегацию не для того, чтобы договориться, а для того, чтобы создать видимость переговоров: чтобы припугнуть Гитлера, чтобы успокоить собственные парламенты, чтобы выиграть время, которого у них не было.

— Как добираются?

— Пароход, — сказал Молотов, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на сарказм. — Коммерческий рейс из Тилбери до Ленинграда. Шесть дней в пути. Не самолётом, не крейсером, обычным пароходом, через Северное море и Балтику, с заходом в порты. Когда Риббентроп летал к Муссолини обсуждать военный союз — он летел на личном «Кондоре» Гитлера. Восемь часов. А эти шесть дней на пароходе.

— Скорость показывает серьёзность намерений, — сказал Сергей.

— Именно.

Он встал, подошёл к карте. Европа, знакомая, расчерченная, с карандашными пометками Шапошникова, которые никто не стирал. Германия, коричневое пятно, разросшееся до неприличия: Австрия, Судеты, Чехословакия, Мемель. Польша зелёная, обречённая, зажатая. И между ними — пустое пространство, называвшееся «коллективная безопасность» и не существовавшее в природе.

— Вячеслав Михайлович, — сказал Сергей, не оборачиваясь, — расскажите мне про Берлин.

Молотов достал из портфеля вторую папку, толще первой, в сером картоне.

— Зондаж идёт два месяца. Через торгпреда Бабарина, через посла Мерекалова. Немцы осторожны, но заинтересованы. Шнурре, начальник восточноевропейского отдела МИДа, намекнул Бабарину, что Берлин готов обсуждать «нормализацию отношений» в самом широком смысле. Формулировка намеренно расплывчата, но смысл ясен: они хотят нашего нейтралитета. Перед Польшей.

— Сроки?

— Шнурре торопится. Что логично: если Гитлер планирует вторжение в Польшу на сентябрь, ему нужна гарантия, что мы не ударим с востока. Значит, пакт должен быть подписан до конца августа.

Сергей повернулся от карты.

— Три месяца.

— Три месяца, — подтвердил Молотов. — Мы можем тянуть, можем ускорять. Рычаг в наших руках.

— Два рычага, — поправил Сергей. — Англо-французская делегация первый. Пока мы ведём переговоры с Западом, Берлин нервничает. Чем дольше мы разговариваем с Дрэксом — тем выше цена, которую Гитлер готов заплатить за наш нейтралитет.

— А второй?

— Время. Каждый день, пока идут переговоры, день подготовки. Кошкин доделывает танк. Дегтярёв штампует автоматы. Карбышев тренирует штурмбаты. Исаков строит канонерки. Нам нужен каждый день, и переговоры, обе линии, дают нам эти дни.

Молотов кивнул. Он понимал логику. Дипломат до мозга костей, он всю жизнь играл в шахматы, где фигуры государства, а пешки народы. Ему не нужно было объяснять, что переговоры это оружие, что слова за столом убивают не хуже пуль на поле боя, и что мастерство дипломата измеряется не красноречием, а результатом.

— Как принимаем делегацию?

— По высшему разряду, — сказал Сергей. — Банкеты, экскурсии, театры. Ворошилов главой нашей делегации. В полной парадной форме, со всеми орденами. Пусть англичане увидят, что мы относимся серьёзно. Пусть видят — и докладывают в Лондон.

— А переговоры?

— Будут долгими. Мы предложим конкретный план: совместные действия в случае агрессии, определённое количество дивизий, точные направления ударов. Англичане не смогут ответить, у них нет полномочий. Французы тем более. Мы будем спрашивать: «Готовы ли вы пропустить наши войска через Польшу и Румынию?» — и они будут мяться, отводить глаза и просить консультаций с Лондоном. Неделя за неделей.

— А тем временем…

— А тем временем Шнурре будет получать сигналы, что Москва теряет терпение. Что англичане нас разочаровывают. Что мы открыты к другим вариантам.

Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком, надел обратно.

— Двойная игра, — сказал он.

— Двойная игра, — подтвердил Сергей. — С одним важным условием: мы не блефуем. Если Запад предложит реальный союз — с войсками, с обязательствами, с правом прохода через Польшу — мы подпишем. Союз с Англией и Францией против Гитлера — лучший из возможных вариантов. Но они не предложат. Потому что для этого нужно мужество, а мужества у Чемберлена нет.

— А у Даладье?

— У Даладье — тем более. Он сидит за линией Мажино и думает, что бетон спасёт Францию. Не спасёт.

Молотов убрал папки в портфель — аккуратно, по одной, застегнул замки.

— Я начну подготовку к приёму делегации. Программа, размещение, протокол. Ворошилову — предупредить?

— Предупредите. Пусть готовится. И отдельно продолжайте линию с Берлином. Шнурре намекает, мы намекаем в ответ. Никаких обязательств, никаких обещаний. Только готовность разговаривать.

— Понял.

Молотов встал, взял портфель. У двери обернулся.

— Товарищ Сталин, — его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, не страх, а нечто более глубокое — осознание масштаба. — Вы понимаете, что если мы подпишем пакт с Гитлером, история нас не простит?

Сергей посмотрел на него. Молотов стоял в дверном проёме, невысокий, в тёмном костюме, с портфелем, с лицом, которое ничего не выражало и выражало всё.

— История, Вячеслав Михайлович, прощает победителей. А проигравших не спрашивает. Наша задача победить. Методы вторичны.

Молотов кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, с мягким щелчком.

Сергей остался один. Кабинет тихий, пустой, с запахом одеколона Молотова и весеннего воздуха из приоткрытого окна. На столе две папки: англо-французская и немецкая. Два пути, которые вели в одну точку: к сентябрю тридцать девятого, когда мир расколется пополам.

В реальной истории, той, которую Сергей помнил, пакт Молотова-Риббентропа был подписан двадцать третьего августа. Через три месяца. Секретный протокол разделил Восточную Европу: Прибалтика, Финляндия, восточная Польша, Бессарабия — советская сфера. Остальное немецкая. Сделка с дьяволом, за которую СССР клеймили десятилетиями.

Здесь то же самое. Те же условия, те же сроки, тот же дьявол. Разница в подготовке. В тысячах автоматов, которые Дегтярёв штамповал в Коврове. В танке, что Кошкин доводил в Харькове. В штурмбатах, которые Карбышев гонял по карельским лесам. В канонерках, что Исаков клепал из речных барж в Кронштадте. В золоте Тамдытау, если Малышев его уже нашёл.

Только когда Гитлер повернётся на восток, он встретит не ту армию, которую встретил в сорок первом. Другую. Готовую. Или, по крайней мере, более готовую, чем тогда.

За это, за каждый лишний танк, за каждый лишний автомат, за каждого лишнего обученного бойца — стоило платить любую цену. Даже цену сговора с Гитлером.

Сергей закрыл окно. Сирень пахла слишком сладко для кабинета, в котором принимались такие решения.

⁂

Поскрёбышев принёс вечернюю почту в девять, три папки, разложенные по степени срочности: красная полоса, синяя, без полосы. Красная всегда первая.

Шифровка из Берлина, от военного атташе: «По данным агентуры, вермахт начал скрытое развёртывание на польском направлении. Переброска частей из Чехословакии в Силезию и Померанию. Формирование новых моторизованных соединений. Активизация воздушной разведки вдоль польской границы. Ориентировочная дата завершения сосредоточения: конец августа».

Конец августа. Всё сходилось, как в учебнике, как в тех книгах по истории, которые Сергей читал в другой жизни, в другом теле, в казарме под Ростовом, где тридцатисемилетний сержант Волков листал страницы и не подозревал, что через несколько месяцев окажется в теле человека, решавшего судьбы мира.

Вторая шифровка из Лондона: «Английское правительство ведёт тайные контакты с Берлином через бизнес-круги. Обсуждается возможность экономического соглашения: германские гарантии британских колониальных интересов в обмен на признание германской сферы влияния в Восточной Европе. Участники: Вильсон, Вольтат, Хадсон».

Сергей прочитал дважды. Значит, Чемберлен не просто медлил с переговорами — он вёл свою двойную игру. Пока его делегация плыла на пароходе в Ленинград, сам премьер-министр торговался с Гитлером за спиной собственного парламента. Восточная Европа разменная монета. Польша, Прибалтика, может быть, часть СССР — всё это можно было отдать, если Гитлер пообещает не трогать Британскую империю.

Цинизм? Нет, политика. Та самая политика, которую Сергей ненавидел и которой занимался каждый день. Потому что не заниматься ею значило проиграть. А проигрыш: двадцать семь миллионов мёртвых.

Он открыл синюю папку. Сводка по военной промышленности за апрель. Цифры, таблицы, графики.

И-180: выпущено тридцать две машины (план — сорок). Брак снизился до пятнадцати процентов (было тридцать). Горьковский завод после визита подтянулся. Шаблоны на каждом рабочем месте. Чертежи напечатаны. Контролёры работают. Поликарпов прислал бригаду инженеров, которые стоят рядом с рабочими и объясняют. Медленно, но работает.

ППД: Ковровский завод вышел на восемьсот единиц в месяц. Штампованная ствольная коробка в серии. Качество приемлемое. К осени шесть тысяч автоматов. Хватит на штурмбаты, егерей и передовые подразделения. На всю армию нет. Но на всю армию пока и не нужно.

А-32: Кошкин доводит коробку передач. Новые синхронизаторы из хромомолибденовой стали, которую варят в Запорожье. Испытания в июне. Если пройдут, государственные испытания осенью. Если пройдут и они, серия к весне сорокового. Если. Много «если», за каждым люди, станки, материалы, время.

Канонерки: Исаков доложил из Кронштадта: четыре баржи на верфи, ещё две на подходе. Первая пушка, шестидюймовая Кане, образца девяносто второго года, установлена на головной барже. Испытательные стрельбы через две недели. Снаряды проверены, баллистические таблицы рассчитаны, поправки на возраст пороха введены.

Каждая строчка кирпич в стене, которую он строил между страной и сорок первым годом. Стена росла, медленно, криво, с трещинами, но росла.

Сергей закрыл папку, погасил лампу. Майская ночь короткая, светлая, с синим небом на севере — не темнело до конца. Белые ночи приближались, и вместе с ними лето, несущее войну на Дальнем Востоке, пакт в Москве и новый мир, в котором правила будут писать те, у кого больше дивизий.