Пробуждение 3. 1939

Глава 30 Письма

25 июля — 18 августа 1939 года. Москва

Лето в Москве выдалось жарким, и Сергей работал с открытым окном, хотя Поскрёбышев каждый раз морщился: сквозняк, пыль с улицы, мухи. Но без окна в кабинете было нечем дышать, а кондиционеров в Кремле не водилось. Не изобрели ещё. Или изобрели, но не здесь.

Папки лежали на столе тремя стопками: левая — срочное, средняя — важное, правая — текущее. Система, которую Сергей выработал за три года, простая и работающая. Поскрёбышев сортировал, Сергей читал. Иногда по двенадцать часов в день, иногда по шестнадцать.

Сегодня в левой стопке было четыре папки. Две по Халхин-Голу. Одна из Берлина. Одна из Ленинграда, от Исакова.

Сергей начал с Халхин-Гола.

Жуков писал коротко, по-военному. «Противник активен, но инициатива наша. Авиация господствует. Потери умеренные. Снабжение налажено, благодарю за эшелоны. Готовлю операцию, срок — август. Подробности доложу лично или шифром».

Подробности Сергей знал и без доклада. Шапошников держал его в курсе: пятьсот танков, триста самолётов, пятьдесят тысяч человек. Всё это стягивалось к Халхин-Голу тихо, по ночам, под маскировочными сетями. Японская разведка ничего не видела. Или видела, но не понимала.

Двадцатого августа Жуков ударит. Через двадцать пять дней.

Вторая папка — списки. Потери, награды, представления. Сергей читал фамилии, незнакомые, чужие. Рядовой Иванов, сержант Петренко, лейтенант Ким. Убит, ранен, пропал без вести. Медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. Люди, которых он никогда не видел и не увидит, — они умирали за тысячи километров от этого кабинета, пока он сидел у открытого окна и читал бумаги.

На третьей странице знакомая фамилия. Джугашвили Я. И., лейтенант. Корректировщик артиллерийского огня. Представлен к медали «За отвагу». Ранен (легко, осколочное, левое плечо). От эвакуации отказался. В строю.

Сергей прочитал дважды. Ранен. Легко. В строю.

Он не знал, что чувствует. Страх? Облегчение? И то, и другое, смешанное в пропорции, которую невозможно было определить. Яков был там, под пулями, и Сергей отправил его туда сам. Своим решением, своей подписью.

Если бы Яков погиб — это была бы его вина. Не Жукова, не японцев. Его.

Но Яков не погиб. Ранен легко. В строю.

Сергей положил папку в стопку прочитанных и взял следующую. Берлин.

⁂

Риббентроп соглашался на всё.

Молотов докладывал об этом вчера, сухо и точно, как всегда. Немцы готовы подписать договор о ненападении. Готовы признать советские интересы в Прибалтике, Финляндии, восточной Польше, Бессарабии. Готовы приехать в Москву в любой день, когда скажет Сталин.

Сергей сказал: двадцать третьего августа.

Не раньше. Двадцатого Жуков начнёт наступление. К двадцать третьему японцы будут разгромлены или почти разгромлены. Риббентроп прилетит в Москву и узнает, что Советский Союз только что выиграл войну на востоке. Маленькую войну, но выиграл.

Это изменит тон переговоров. Не сильно, но изменит. Немцы будут знать, что имеют дело не с отсталой страной, которую можно запугать, а с державой, способной бить и побеждать.

Молотов спросил: а если Жуков не успеет?

Сергей ответил: успеет.

Он не объяснял, откуда знает. Не мог объяснить. Знал из той памяти, которая была его проклятием и его единственным преимуществом. В реальной истории Жуков разгромил японцев за одиннадцать дней. Здесь, с лучшей подготовкой, с лучшей связью, с лучшим снабжением, справится быстрее.

Должен справиться.

Четвёртая папка — Исаков.

Доклад краткий, на двух страницах, с приложением фотографий. Пять канонерок на воде, шестая спущена на прошлой неделе, орудия монтируют. Ещё две на стапелях: корпуса готовы, но усиление палуб под тяжёлые орудия задерживает. Пристрелочные стрельбы по щитам в Финском заливе: шестидюймовые Канэ дали рассеивание в норме, восьмидюймовые хуже ожидаемого. Исаков писал: «Необходима повторная пристрелка после регулировки станков. Прошу дополнительно двадцать снарядов из резерва Воронова».

Десантные баржи: двенадцать из четырнадцати спущены, аппарели установлены. Исаков планировал учебную высадку на начало августа, первые комплексные учения с канонерками. Просил согласования: район учений нужно было закрыть для рыбаков и каботажного судоходства, а это значило привлечь внимание.

Сергей написал на полях: «Согласен. Учения провести. Доложить результаты лично». Подчеркнул «лично». Бумаге такие вещи доверять нельзя.

⁂

Дни тянулись одинаковые, похожие друг на друга, как вагоны товарного поезда. Утром — папки, доклады, совещания. Днём — ещё папки, ещё доклады. Вечером — Светлана, если приезжала с дачи, или снова работа, если не приезжала.

Светлана приезжала редко. Лето, каникулы, подруги. Тринадцать лет — возраст, когда отец уже не центр вселенной, а где-то на периферии, между школой и первыми влюблённостями. Сергей не обижался. Радовался, что у неё нормальная жизнь. Насколько может быть нормальной жизнь дочери Сталина.

Василий прислал письмо из Качинской школы. Короткое, бодрое, с ошибками. «Летаю, учусь, всё хорошо. Скоро выпуск, буду лейтенантом. Приеду в отпуск, если отпустят». Сергей ответил: приезжай. Знал, что Василий не приедет. Найдёт причину, отговорку. Не хотел видеться. Всё ещё не хотел.

От Якова писем не было. Да и откуда им быть — почта с Халхин-Гола шла три недели, если вообще доходила. Только строчки в рапортах. Жив. Воюет.

Сергей ловил себя на том, что ищет эту фамилию в каждом списке. Джугашвили. Убит? Нет. Ранен? Нет. В строю.

Однажды, поздно вечером, он достал фотографию. Старую, ещё довоенную, из тех времён, когда настоящий Сталин ещё фотографировался с детьми. Яков — подросток, худой, нескладный, с испуганными глазами. Рядом Василий, совсем маленький. И Светлана, младенец на руках у няни.

Трое детей. Чужих детей, ставших его. Или не ставших. Светлана — да, она приняла его, полюбила. Василий — нет, держал дистанцию, не доверял. А Яков?

Яков был загадкой. Взрослый человек, тридцать два года, своя жизнь, своя семья. Человек, которого Сергей почти не знал и которого отправил на войну. Зачем? Чтобы спасти от худшей судьбы? Чтобы дать шанс стать собой?

Или просто — чтобы не решать, как с ним жить дальше?

Сергей убрал фотографию в ящик стола. Не время для таких мыслей. Через три недели пакт. Через четыре — Польша. Через три месяца — Финляндия. Мир катился к войне, и его дело готовиться, а не думать о том, любит ли его сын, которого он видел три раза за три года.

⁂

Восемнадцатого августа, за два дня до наступления, пришла шифровка от Жукова.

«Всё готово. Войска на позициях. Противник не подозревает. Начинаю двадцатого в четыре сорок пять по местному времени. Жуков».

Сергей прочитал, сжёг бумагу в пепельнице, как положено. Дым поднялся к потолку, тонкий, синеватый.

Через тридцать шесть часов начнётся. Пятьсот танков пойдут вперёд. Тысячи людей побегут в атаку. И где-то среди них — лейтенант с рацией, который наводит снаряды на цели и не знает, что его отец сидит в кремлёвском кабинете и смотрит на дым сгоревшей шифровки.

Не знает. И не должен знать.

Сергей встал, подошёл к окну. Москва внизу, тёплая, августовская, ничего не подозревающая. Люди шли по улицам, машины ехали, трамваи звенели. Обычный вечер обычного дня. Никто не знал, что через тридцать шесть часов на другом конце страны начнётся бойня.

Никто, кроме него.

Он закрыл окно и вернулся к столу. Папки ждали. Работа никуда не делась.

Всё, что он мог сделать, он сделал. Танки, самолёты, снаряды, люди. Жуков, выбранный им и получивший полное доверие. Связь налажена. Снабжение работало.

Остальное не от него зависело. Остальное — от тех, кто был там, в степи, под монгольским небом.

От Жукова и его штаба. От танкистов, пехоты, артиллеристов. И от лейтенанта с рацией, который не знал, что отец считает часы до рассвета.