Пробуждение 3. 1939

Глава 22 Степь

28 мая 1939 года. Монголия, река Халхин-Гол

Японцы атаковали на рассвете, в четыре тридцать, когда степь ещё лежала в серых предутренних сумерках и роса блестела на траве, как россыпь мелких стёкол. Атаковали так, как атаковали всегда: пехота цепями, с криками «банзай», с примкнутыми штыками, под прикрытием миномётного огня. Двадцать третья дивизия генерала Комацубары, три полка, усиленные артиллерией и кавалерией, перешла реку Халхин-Гол в трёх местах одновременно и двинулась на запад, к монгольским заставам.

Монголы побежали. Не все: застава на южном фланге, тридцать человек с устаревшими винтовками Мосина и одним станковым пулемётом, держалась два часа. Командир, молодой монгольский офицер, обучавшийся в Москве, стрелял сам, когда кончились пулемётчики, и погиб, когда японский батальон обошёл заставу с тыла и ударил в спину. Из тридцати уцелели семеро. Их нашли потом, в овраге за заставой, оглохших, в рваных дэлах, с пустыми обоймами. Один, мальчишка лет восемнадцати, всё ещё сжимал в руке штык, отломанный от приклада.

Остальные заставы бежали. Их нельзя было винить: монгольская армия в тридцать девятом году была армией лишь по названию, плохо вооружённая, необученная, с командирами, которые умели сидеть в седле, но не умели читать карту. Против кадровой японской дивизии, прошедшей китайскую войну, у них не было шансов. Часть бежала на юг, к монгольским кочевьям. Часть растворилась в степи, бросив оружие. Часть, человек сорок, добралась до советского КП к полудню, голодная, перепуганная, и старший из них, сержант с перевязанной головой, доложил по-русски, коверкая слова: «Японец пришёл. Много. Очень много. Мы стреляли. Потом нет патрон.»

К полудню японцы продвинулись на двадцать километров и заняли высоту Баин-Цаган. Пологий, ровный холм, с которого степь просматривалась на десятки километров во все стороны. Артиллерийский наблюдатель на вершине видел бы и реку, и советские позиции за ней, и дорогу, по которой шло снабжение. Худшее, что могло случиться в первые часы, случилось.

Но не самое худшее. Советские подразделения, развёрнутые по приказу Сергея ещё в начале мая, не были застигнуты врасплох. Танковая бригада стояла под Ундурханом в полной готовности, механики спали в комбинезонах, водители не уходили от машин. Авиация на аэродромах была рассредоточена по капонирам, а не выстроена линейкой на лётном поле, как на параде, как стояла в реальной истории, пока японские бомбардировщики не сожгли половину парка на земле. Артиллерия заняла позиции ещё неделю назад и пристреляла ориентиры. Связь, хромая, ненадёжная, но существующая, связывала КП дивизии с бригадами и полками. Они ждали. Знали, что японцы ударят. Не знали когда. Теперь знали.

⁂

Шифровка из Монголии легла на стол Сергея в четырнадцать ноль-ноль московского времени. Через десять часов после начала атаки. Задержка неизбежная: из степи до ближайшей радиостанции шестьдесят километров верхом, от радиостанции до Улан-Батора два часа, от Улан-Батора до Москвы ещё час по шифрованному каналу. Война на краю земли, за пять тысяч километров от Кремля, и каждое донесение приходило с опозданием, как свет давно погасшей звезды.

«Противник перешёл в наступление на рубеже Халхин-Гол силами до пехотной дивизии при поддержке артиллерии и авиации. Монгольские части отошли. Высота Баин-Цаган занята противником. Потери уточняются. Жуков принял командование. Организует оборону. Запрашивает разрешение на контрудар».

Сергей прочитал дважды. Не от неожиданности, от желания убедиться, что ничего не упустил. Жуков принял командование. Человек, прилетевший из Москвы накануне вечером, не знавший ни местности, ни обстановки, ни людей, взял на себя всё. Без совещаний, без запросов в Москву. Принял и начал действовать.

Именно за это он его послал.

Командир, стоявший на Халхин-Голе до Жукова, комдив Фекленко, был добросовестный, грамотный офицер. Он бы организовал оборону, запросил бы подкрепления, доложил бы по инстанции. К вечеру из Москвы пришёл бы ответ, к утру следующего дня Фекленко начал бы действовать, ещё через сутки танки вышли бы на исходные. Два дня. Японцы за два дня окопались бы на Баин-Цагане так, что выбить их оттуда стоило бы в пять раз дороже.

Жуков не ждал двух дней. Жуков не ждал ничего.

Сергей взял карандаш и написал на полях шифровки: «Жукову. Контрудар разрешаю. Действуйте по обстановке. Сталин».

Потом сидел минуту, глядя на карту. Халхин-Гол, тонкая синяя нитка на границе Монголии и Маньчжурии. Тысячи километров от ближайшего советского города. Степь, песок, безводье. И там, в этой степи, решалось: полезут ли японцы дальше, на Улан-Батор, на Читу, на Транссиб. Или нет. Или Жуков их остановит.

Он вызвал Поскрёбышева.

— Шапошникову: немедленно начать отправку второго эшелона. Всё, что готово, по графику «Б». Ковалёву: эшелоны в приоритете, всё остальное на запасные пути.

Поскрёбышев записал, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Сергей закурил трубку. Табак горчил. В той истории, которую он помнил, Жуков тоже начал с контрудара на Баин-Цаган. Бросил танки без пехотной поддержки, потерял половину, но высоту отбил. Грубо, кроваво, дорого. Здесь танки были на месте раньше, снабжение лучше, авиация рассредоточена и не сгорела на земле. Может, обойдётся дешевле. Может.

⁂

В степи пыль. Она поднималась от гусениц танков, от колёс грузовиков, от тысяч сапог и висела в воздухе жёлто-серым облаком, которое не рассеивалось, а только росло. Дышать было трудно: песок забивал нос, рот, хрустел на зубах, забивал фильтры моторов. Люди обвязывали лица тряпками и всё равно кашляли, сухо, надрывно. Глаза слезились, гимнастёрки пропитывались потом и пылью до такой степени, что стояли колом. Вода, тёплая, мутная, из реки, с привкусом глины, была на вес золота. Две фляги на человека в день. Половины не хватало.

Степь не была пустой. Казавшаяся ровной, как стол, она была полна складок, лощин, промоин, невидимых с расстояния ста метров, но достаточных, чтобы спрятать роту, или батарею, или засаду. Трава высокая, по пояс в некоторых местах, скрывала провода связи, мины, тела. Ветер менялся каждый час: утром с востока, днём с юга, вечером стихал, и тогда пыль медленно оседала, и мир становился неожиданно чётким, резким, как фотография. В этой степи невозможно было ориентироваться по привычным меткам. Ни деревьев, ни зданий, ни дорог. Только трава, камни и горизонт, одинаковый во все стороны. Штабные карты, составленные по аэрофотосъёмке, показывали сотни номерных высоток, отличавшихся друг от друга на три-четыре метра. Командиры путали их. Артиллерия стреляла не по тем координатам. Снабженцы привозили боеприпасы не тому полку. Связисты тянули провод не к тому КП. Степь обманывала всех одинаково.

Жуков прибыл на командный пункт дивизии, когда артиллерия уже работала. КП представлял собой окоп в полный рост, накрытый досками и дёрном, с двумя щелями-амбразурами, направленными на высоту. Провода связи разбегались от него в четыре стороны, частично закопанные, частично просто брошенные по траве. У входа стоял ГАЗ-АА с рацией в кузове, антенна торчала над степью, как единственное вертикальное сооружение в радиусе километра.

Первое, что Жуков сделал, приехав, это поднялся на бруствер. В полный рост. Под возможным обстрелом. Начальник штаба дёрнулся:

— Товарищ комдив, снайперы…

Жуков не ответил. Стоял, смотрел в бинокль. Широкоплечий, невысокий, в запылённой гимнастёрке без знаков различия. Снял их перед выездом на передовую, «чтобы не отвлекать снайперов», как объяснил адъютанту с мрачным юмором. Адъютант юмора не оценил, но петлицы убрал в планшет. Две минуты. Три. Ни один снайпер не стрелял, потому что до японских позиций было полтора километра и ни один снайпер, даже самый лучший, не работал на таком расстоянии. Жуков это знал. Начальник штаба нет. В этом была разница между командиром и штабистом.

Потом спрыгнул в окоп, отряхнул колени.

— Окопались неглубоко. Полного профиля нигде. Ходов сообщения нет. Стоят в открытых ячейках, как мишени на стрельбище. Почему?

— Грунт твёрдый, товарищ комдив. Камень в полуметре от поверхности. Сапёрных инструментов не хватает.

— Достать. Сегодня. Ломами, кирками, чем угодно. Полный профиль к утру на всех позициях. Доложить.

Начальник штаба открыл рот, хотел сказать, что ломов нет и кирок нет, а те, что были, сломались о степной камень ещё неделю назад, но посмотрел в глаза Жукову и промолчал. Что-то в этих глазах, серых, тяжёлых, без тени сочувствия, говорило: проблемы с ломами решай сам, я решаю другие проблемы.

— Доклад обстановки. Авиация?

Голос негромкий, хриплый от пыли, но с интонацией, которая не допускала промедления. Не повышал голос. Не нужно было.

— Шестнадцать И-16 в воздухе, товарищ комдив. Патрулируют район Баин-Цагана. Японских самолётов пока не обнаружено.

— Артиллерия?

— Два дивизиона развёрнуты на позициях. Пристрелка по высоте завершена. Готовы к открытию огня.

— Танки?

— Бригада на подходе. Головной батальон в трёх километрах. Будут здесь через двадцать минут.

Жуков опустил бинокль. Повернулся к начальнику штаба, полковнику с усталым лицом и перебинтованной левой рукой. Осколок, утром, при обстреле КП. Полковник замотал руку бинтом и продолжил работать, не сказав никому.

— Через двадцать минут атака. Танки в лоб, на высоту. Артиллерия: десятиминутная подготовка, потом перенос огня в глубину. Пехота за танками, интервал двести метров. Авиация: штурмовка позиций на высоте перед атакой.

— Товарищ комдив, — полковник говорил осторожно, подбирая слова, — пехота не успевает подтянуться. Два батальона ещё на марше. Атака без достаточной пехотной поддержки…

— Атака через двадцать минут, — повторил Жуков. Не повысив голоса. Не объясняя.

Полковник замолчал. Он служил двадцать лет, прошёл Гражданскую, два конфликта на КВЖД и Хасан. Он знал, что атака без пехоты означает потери среди танкистов, потому что танки без пехоты слепы. Он знал и другое: каждый час промедления позволяет японцам окопаться глубже. Жуков делал выбор между двумя видами потерь и выбирал меньшие. Полковник понял это не сразу. Когда понял, промолчал окончательно.

⁂

Через двадцать минут земля задрожала.

Артиллерия ударила первой. Двадцать четыре ствола, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, скорострельность четыре выстрела в минуту. Высота Баин-Цаган исчезла в облаке разрывов: чёрных, коричневых, с фонтанами земли и камней. Десять минут, которые для японских солдат в свежевырытых окопах на вершине были вечностью. Окопы обрушивались, брустверы горели от зажигательных снарядов, землянки, которые не успели перекрыть брёвнами, складывались, как карточные домики. Связист на КП считал машинально, по привычке: двадцать четыре ствола, четыре выстрела в минуту, десять минут. Девятьсот шестьдесят снарядов. Почти тысяча снарядов на участок шириной в километр. Лунный пейзаж.

Потом тишина. Секунда, две. Пыль ещё висела в воздухе, густая, непроницаемая, и сквозь неё ничего не было видно. А потом из-за холма вышли танки.

БТ-7, быстрые, лёгкие, с характерным силуэтом: приплюснутая башня, длинный корпус, широкие гусеницы. Не Т-34, далеко не Т-34. Тонкая броня, которую пробивала любая противотанковая пушка. Бензиновый двигатель, загоравшийся от попадания. Но в степи, на твёрдом грунте, их скорость была главным оружием. Пятьдесят километров в час по ровной поверхности; японские противотанковые расчёты, оглушённые десятиминутным обстрелом, не успевали навести орудия. Танк пролетал мимо прежде, чем наводчик совмещал прицел с целью, оставляя за собой шлейф пыли и ужас.

Первый батальон, двадцать машин, пошёл на высоту с юга. Танки шли колонной по лощине, скрытые от наблюдателей на вершине, потом развернулись в линию, как пальцы расставленной руки, и рванулись вперёд, набирая скорость. Лязг гусениц, рёв моторов, трассеры противотанковых пушек, которые тянулись к танкам оранжевыми нитями и чаще мазали, чем попадали. Первый танк загорелся в четырёхстах метрах от вершины. Снаряд пробил борт, бензобак вспыхнул, башня окуталась чёрным дымом. Экипаж выскочил, двое, третий остался внутри. Второй танк, обогнув горящую машину, прошёл вперёд, встал на гребне и открыл огонь по окопам прямой наводкой. Сорокапятимиллиметровый снаряд в окоп с трёхсот метров, осколочный, без промаха, потому что промазать на таком расстоянии невозможно даже для плохого наводчика.

Японцы не побежали. Побежать было некуда: позади обрыв, впереди танки, с флангов пехота. Они стреляли из окопов, из воронок, из-за камней. Бросали связки гранат под гусеницы. Один офицер, с саблей в руке, выскочил на бруствер и бросился на танк, как будто хотел зарубить его. Пулемётная очередь срезала его в трёх шагах. Двое солдат с бутылками бензина, самодельными, с фитилями из ветоши, подожгли один БТ-7, попав в моторное отделение через вентиляционную решётку. Танк загорелся, повернулся на месте, врезался в соседний окоп и замер, горящий, с открытыми люками, из которых валил густой чёрный дым.

К пяти часам вечера всё было кончено. Высота Баин-Цаган, занятая японцами утром, была отбита. На вершине стояли советские танки, побитые, закопчённые, с вмятинами от снарядов и потёками масла на бортах. Между ними, в перевёрнутых японских окопах, в воронках, на обожжённой траве лежали тела. Много тел. Японцы потеряли больше тысячи человек на этой высоте, за один день. Пленных было мало, человек двадцать, раненых, тех, кто не мог двигаться. Остальные сражались до конца. Такова была доктрина, такова была культура. Умереть за императора считалось высшей честью.

Советские потери за день: девять танков сгорело, четыре повреждено, сто двенадцать человек убитыми, двести с лишним ранеными. Из пехоты, которая подошла к высоте уже после танков и зачищала окопы, потери были невелики: тридцать человек. Основная цена легла на танкистов.

Жуков осмотрел высоту вечером. Прошёл по разбитым окопам, наступая на гильзы, битое стекло, обломки оружия. Остановился у горелого танка, посмотрел на обугленный корпус, на рваную дыру в борту.

— Горят, — сказал он адъютанту. Не с жалостью, с констатацией. — Бензиновые. При первом попадании. Нужны дизельные. Пишите: запросить у Москвы информацию о сроках поставки Т-34 и КВ. Для следующей операции.

Адъютант записал. Т-34 ещё не существовал в серии, только опытный образец в Харькове, но Жуков уже думал о нём. Это тоже было частью его характера: воевать тем, что есть, и одновременно требовать то, что нужно.

Ночь опустилась на степь быстро, как опускается занавес. Без сумерек, без переходов. Минуту назад было серо, и вдруг стало черно. Звёзды высыпали разом, крупные, яркие, низкие, какими они бывают только в степи и в пустыне. Воздух остыл мгновенно: днём сорок градусов, ночью десять. Солдаты, пропотевшие насквозь за день, мёрзли. Шинели были в обозе, обоз отстал, и люди кутались в плащ-палатки, сидели, прижавшись друг к другу, и дремали, не засыпая. Артиллерия постреливала в темноту, по площадям, без цели, просто чтобы японцы не забывали, что русские здесь. Японцы отвечали, редко, неточно. Пули свистели над головой, невидимые в темноте, и каждый раз кто-то вздрагивал, хотя все понимали, что шальная пуля не слышна. Ту, которая в тебя, не услышишь.

Жуков не спал. Сидел на КП, при свете керосинки, над картой. Карта была исчёркана карандашом: стрелки, кружки, номера частей, пометки. Пил чай, крепкий, из жестяной кружки. Курил. Думал.

Высота отбита. Первый удар отражён. Но это начало, не конец. Японцы вернутся. Подтянут резервы из Маньчжурии: гарнизон Квантунской армии полмиллиона штыков, и на Халхин-Гол они могут бросить ещё две-три дивизии. Авиацию. Артиллерию. Всё, что не нужно в Китае. А нужно ли в Китае? Война в Китае тянулась третий год, и конца не было видно. Может, японское командование решит, что Халхин-Гол важнее.

Жуков достал блокнот и начал писать. Не донесение, не приказ. Список того, что нужно для полного разгрома. Три стрелковые дивизии полного состава. Танковая бригада, лучше две. Артиллерийский полк РГК. Авиационная дивизия, не меньше ста пятидесяти машин. Боеприпасов на десять дней интенсивного боя. Горючего втрое больше нынешнего запаса. Продовольствия. Медикаментов. Автотранспорта.

Список был длинный. Жуков перечитал, не вычеркнул ни строчки. Убрал блокнот в планшет.

Утром отправит в Москву. Москва даст. Или не даст. Если не даст, он будет воевать тем, что есть. Но просить обязан.

Степь молчала. Звёзды горели. Где-то далеко выл шакал, и этот одинокий, тоскливый звук был единственным, что напоминало: мир существует и за пределами окопов, танков и мёртвых тел на высоте Баин-Цаган.