Пробуждение 3. 1939

Глава 35 Рывок

25–26 августа 1939 года. Финский залив

Флотилия вышла из Кронштадта в двадцать десять, на сорок минут позже графика. Задержалась «Б-4»: лопнул шланг на вспомогательном котле, механик чинил на ходу, обжёг руки паром и замотал их тряпкой, не сказав никому. Исаков узнал об этом позже, из рапорта.

Вечер был тихий. Балтика в конце августа бывает ласковой — ненадолго, между летними штормами и осенними, — и сегодня залив лежал ровный, серо-стальной, с маслянистой зыбью, которая мягко покачивала корабли. Горизонт растворялся в дымке, и берег Кронштадта ушёл назад быстрее, чем Исаков ожидал: уже через полчаса форты превратились в тёмные полоски, потом исчезли.

Исаков стоял на мостике «Б-1» — головной канонерки, той самой, с шестидюймовкой Канэ номер сорок семь Обуховского завода. Мостик — громко сказано: дощатая площадка над рубкой, с леерами и брезентовым козырьком от ветра. Ни бронирования, ни даже приличного ветрового стекла. Бинокль, компас, переговорная труба в машинное отделение. Штурман рядом, с картой, подсвеченной красным фонарём, чтобы не слепить глаза.

За «Б-1» шли остальные пять канонерок, кильватерной колонной, с интервалом в два кабельтовых. За ними, отстав на милю, — четырнадцать десантных барж, в три колонны: пять, пять и четыре. При каждой колонне — эсминец охранения. «Стерегущий», «Сильный» и «Сторожевой» — старые, типа «семёрка», но быстрые и с торпедами, на случай если финские броненосцы выйдут из Турку.

Не выйдут. Разведка подтвердила: «Вяйнемёйнен» на ремонте, «Ильмаринен» в Турку, не прогрел котлы. Всё равно — Исаков нервничал. Привычка моряка: чужое море, ночной переход, груз, который нельзя потерять.

Груз. Неполный полк на баржах. Стрелки, сапёры, артиллеристы с разобранными сорокапятками. Пехотный полк без одного батальона, усиленный ротой танкеток Т-37 — маленьких, плавающих, годных разве что против пехоты в чистом поле. Исаков видел их на погрузке: жестяные коробки с пулемётом. Против нормальной обороны — ничто. Против гарнизона, застигнутого врасплох, — достаточно. Командовал полком полковник Неверов — неразговорчивый, с длинным жёстким лицом и привычкой жевать спичку. Сорок два года, кадровый, и ни одного лишнего слова за весь переход.

На баржах было тихо. Не спали — кто мог уснуть перед высадкой, — но и не шумели. Сидели на палубе, на вещмешках, в полном снаряжении. Курить запретили. Разговаривали шёпотом, хотя до финского берега было ещё восемьдесят миль и слышать их мог только ветер. Исаков, стоя на мостике, думал об этой тишине: две тысячи человек на четырнадцати баржах, и никто не говорит вслух о том, о чём думает.

Около полуночи он спустился в рубку. Штурман доложил: на траверзе остров Гогланд, прошли почти половину. Скорость двенадцать узлов, отставших нет. Радиомолчание.

Исаков выпил кружку чая, обжигающего, крепкого. Руки не дрожали. Он сам себе удивлялся: ждал страха, или хотя бы волнения, а было только сосредоточенное спокойствие, какое бывает, когда всё уже решено и осталось делать.

Пять месяцев. С того мартовского дня, когда Сталин спросил про десантные средства, и Исаков ответил «нет», и оба знали, что «нет» — временное слово. Верфь, Дымов, Сомов, рабочие, клепавшие бронелисты по шестнадцать часов в сутки. Пушки, старше некоторых матросов. Баржи, не предназначенные для войны, — ставшие военными кораблями.

Уродливыми. Тихоходными. Нелепыми по всем учебникам кораблестроения.

Но — своими.

В четыре тридцать посветлело. Август — не июнь, белых ночей уже нет, но рассвет ранний, и небо на востоке порозовело быстро — горизонт зажёгся, разгорелся, потянул за собой всё небо. Море стало видимым: серое, спокойное, пустое. Ни одного судна, ни огонька. Финский берег — впереди, невидимый ещё, но уже ощутимый по чайкам, которые появились в воздухе, тяжёлые, горластые.

— Дистанция до точки высадки? — спросил Исаков.

— Двадцать две мили, товарищ командующий. Два часа двадцать минут.

Без пятнадцати пять Исаков поднялся на мостик. Ветер усилился, юго-западный, порывистый. Зыбь стала заметнее — баржи покачивало, и Исаков подумал о людях на палубах, о десанте, которому через два часа бежать по аппарелям.

Достал бинокль. Впереди, на горизонте, тонкая полоска. Берег. Финляндия. Флагман шёл прямо на неё, и оставшиеся мили таяли медленно, как всегда тают последние мили перед тем, чего ждёшь и не ждёшь одновременно.

Ловийса открылась в шесть двенадцать: городок на мысу, красные крыши, белая церковная колокольня, причалы. Мирный, утренний, невоенный. На набережной кто-то шёл — рыбак или докер, фигурка, различимая в бинокль. Увидел корабли, остановился. Постоял. Побежал.

— Якоря, — скомандовал Исаков.

Канонерки встали в линию, в полутора милях от берега. Загремели цепи, полетели за борт якоря — тяжёлые, литые, по четыре на каждый борт. Цепи натянулись, и «Б-1» замерла, покачиваясь на зыби, носом к берегу.

Исаков навёл бинокль. Западнее города, на мысу, — земляное укрепление, орудийный дворик с бетонным бруствером. Береговая батарея. Два ствола, калибр средний — трёхдюймовки или четырёхдюймовки, по силуэтам не разобрать. Расчёты копошились, разворачивали орудия в сторону моря. Поздно.

— «Б-1», «Б-2»: цель — береговая батарея на мысу. «Б-3», «Б-4»: причальная стенка. «Б-5», «Б-6»: подавление огневых точек по мере обнаружения. — Исаков говорил в переговорную трубу ровно, не повышая голоса. — Огонь по готовности.

Тишина. Секунда. Две. Утро, чайки, плеск воды о борт.

Потом «Б-1» выстрелила.

Шестидюймовка ударила с такой силой, что палубу под ногами дёрнуло назад, как будто кто-то рванул ковёр. Грохот — тяжёлый, раскатистый, прокатившийся по заливу и вернувшийся эхом от берега. Дым из ствола, жёлто-серый, тут же сорванный ветром. Снаряд — обуховская сталь 1911 года, сорок один килограмм, с новым казанским порохом — ушёл к берегу и лёг левее батареи, в воду, подняв белый столб.

Перелёт. Корректировщик крикнул поправку. Второй выстрел — ближе. Третий.

Четвёртый снаряд попал в бруствер. Бетон лопнул, разлетелся кусками, над батареей поднялось облако пыли и обломков. Финские артиллеристы бросились врассыпную — Исаков видел в бинокль фигурки, бежавшие от орудийного дворика к траншее.

«Б-2» открыла огонь. «Б-3». Залив загрохотал, и чайки, взвившись, ушли к горизонту.

Финская батарея успела выстрелить дважды. Оба снаряда легли с недолётом — фонтаны воды в четырёхстах метрах перед канонерками. Третьего выстрела не было: снаряд с «Б-3» попал в орудийный дворик, и на месте батареи встал чёрный столб земли и дыма.

— Батарея подавлена, — доложил корректировщик.

— Десантным баржам — вперёд, — сказал Исаков.

Четырнадцать барж пошли к берегу. Тихоходные, низкобортные, с рампами в носовой части, задраенными на время перехода. Они шли тремя колоннами, и с канонерок это выглядело как табун, переходящий вброд: неуклюже, медленно, упрямо.

Исаков следил за ними в бинокль и считал минуты. Двадцать минут до берега. С мыса, из-за разрушенной батареи, затрещал пулемёт. Трассеры потянулись к головной барже, красноватые на фоне серого утра. «Б-5» развернула ствол и дала два выстрела — шестидюймовые, по пулемётной точке. Перебор, конечно: забивать гвозди кувалдой. Но пулемёт замолчал.

В шесть тридцать восемь головная баржа ткнулась в берег. Аппарель грохнула о гальку, и по ней побежали люди. Мелькали каски, стволы винтовок, скатки шинелей. Кто-то упал в воду — мелко, по колено, — поднялся, побежал дальше. Вторая баржа подошла рядом, третья левее, четвёртая, пятая.

Берег заполнялся людьми. Серые фигуры рассыпались по пляжу, по набережной, между домами. Где-то треснул выстрел — одиночный, винтовочный. Потом пулемётная очередь, длинная.

Сопротивление было. Но не то, к которому готовились. Не батальон, не полк — несколько десятков солдат из местного гарнизона, застигнутых в казарме, даже не все успевших одеться. Перестрелка длилась двадцать минут. Потом стихла.

В семь часов Неверов вышел на связь. Рация хрипела, трещала, слова долетали кусками, но главное Исаков разобрал: «Ловийса взята. Потери уточняются. Продвигаемся к дороге на Котку. Сопротивление слабое».

Исаков передал по флагманской радиостанции, шифром, в Москву: «Высадка произведена. Плацдарм занят. Береговая оборона подавлена. Потери незначительные. Исаков». Потом отложил трубку и некоторое время смотрел на берег, где между домами уже мелькали серые фигуры в советских гимнастёрках.

В Кронштадте, на пирсе, уже грузились баржи второго эшелона. Ещё полк, артиллерийский дивизион, сапёрная рота, медсанбат. К вечеру они выйдут, к утру двадцать седьмого будут в Ловийсе. Потом — третий эшелон. Через трое суток дивизия на берегу. Со своими пушками, грузовиками, запасами.

Финны узнают. Мобилизуют. Но для мобилизации нужны дни, а дивизия на берегу — уже факт.

Исаков снял фуражку, вытер лоб. Солнце поднялось, утро стало тёплым, по-августовски ярким. Залив блестел. Дым от обстрела рассеивался, и Ловийса снова выглядела мирным городком — только на набережной лежали мешки с песком, и по улицам бежали не горожане, а солдаты в советских гимнастёрках.

Он вспомнил разговор с Дымовым, в мае, на верфи, когда главный инженер сказал «красавица», глядя на пушку Канэ на палубе баржи. Тогда это звучало как шутка. Сейчас — шесть «красавиц» стояли на рейде Ловийсы, и их уродливые силуэты были, пожалуй, самым красивым, что Исаков видел за свою морскую жизнь.

Не потому что они были красивы. А потому что они были здесь — дошли, отстрелялись, сделали дело.

Рация ожила: Москва подтвердила получение шифровки. Ответ был короткий, без подписи, но Исаков узнал стиль: «Продолжайте. Второй эшелон немедленно.»

Война началась. Маленькая, быстрая, августовская. Шесть канонерок, четырнадцать барж и полк неполного состава — не так он представлял себе начало большой войны. Но начало бывает разным.

Исаков надел фуражку, расправил козырёк. Повернулся к штурману.

— Курс на Ловийсу. Подходим к причалу. Пора на берег.