Пробуждение 3. 1939

Глава 11 Харьков

23 февраля 1939 года. Харьков, завод № 183

Танк вышел из заводских ворот в семь утра, когда небо над Харьковом было ещё чёрным и звёзды не успели погаснуть. Февральский мороз стоял крепкий, минус восемнадцать, и выхлоп дизельного двигателя повис в неподвижном воздухе плотным белым облаком, которое долго не рассеивалось, а тянулось за машиной, как шлейф.

А-32. Приземистая, широкая, с наклонной бронёй, которая ловила первый луч зимнего рассвета и отбрасывала его тусклым серо-зелёным отблеском. Непохожая ни на угловатые коробки Т-26, ни на стремительные, но хрупкие БТ, ни тем более на неуклюжие пятибашенные Т-35, которые годились только для парадов. Другая машина. Хищная, компактная, опасная. Низкий силуэт, чтобы труднее попасть. Толстая наклонная броня, чтобы снаряды рикошетили. Мощная пушка, чтобы бить всё, что движется.

Михаил Ильич Кошкин стоял у края заводского полигона, бетонной площадки, переходящей в грунтовую трассу с подъёмами, спусками, рвами и бродом через замёрзший ручей. Сергей получал от него отчёты каждые две недели, сухие, точные, без жалоб, но фотографий к ним не прилагалось. И теперь, глядя на снимки военной комиссии, он не сразу узнал человека, которого встретил на этом же заводе полтора года назад, когда тот показывал угловатый ещё А-20 и просил разрешения на чисто гусеничный вариант. Тот Кошкин был невысоким, плотным, с живыми умными глазами. Этот — худой, с тёмными кругами, которые не исчезали уже полгода. Серая, землистая кожа на лице, как у человека, который давно забыл, когда последний раз спал больше четырёх часов. Казённое пальто, тонкое, не по погоде, висело на нём как на вешалке. Он похудел килограммов на десять с лета, скулы торчали, воротник рубашки болтался.

«Береги себя, ты мне нужен», сказал ему тогда Сергей. Кошкин не послушал. Или послушал, но танк оказался сильнее. А-32 пожирал своего создателя, как пожирают все великие замыслы: бессонными ночами, нервами, здоровьем.

Но глаза горели. Тем лихорадочным, нездоровым блеском, который бывает у людей, одержимых делом до такой степени, что всё остальное, сон, еда, здоровье, семья, перестаёт существовать. Кошкин смотрел на свой танк, как художник смотрит на только что законченную картину: с гордостью, тревогой и нетерпением узнать, что скажут другие.

Рядом с ним стояли члены военной комиссии. Три полковника из ГАБТУ, инженер с завода, представитель наркомата. Все в шинелях, все мёрзнут, все хмурятся. Их подняли в пять утра и привезли на полигон, который продувался ветром со всех сторон. Вид у них был соответствующий: казённый, недовольный, скептический. Ещё один опытный образец, ещё одни испытания. Сколько их было, «перспективных машин», которые на бумаге могли всё, а на полигоне ломались через полчаса.

Механик-водитель, молодой парень по фамилии Носик, один из лучших на заводе, запустил двигатель. В-2, дизель, пятьсот лошадиных сил. Рёв заполнил полигон. Не бензиновый визг, знакомый по Т-26 и БТ, а низкий, утробный рокот, от которого вибрировала земля под ногами. Танк дёрнулся, качнулся на широких гусеницах и двинулся вперёд. Сначала медленно, нащупывая промёрзшую колею, потом быстрее, увереннее, набирая скорость.

Кошкин не отрывал глаз. Руки в тонких перчатках, синие от холода, были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Он знал каждый болт в этой машине, каждый шов, каждую слабость. Знал, что коробка передач хрустит на четвёртой, что левый фрикцион подтекает маслом, что оптика в башне запотевает при резком перепаде температур. Знал и молился, чтобы ничего из этого не случилось сейчас, на глазах у комиссии, от которой зависело будущее машины.

Танк вышел на прямую. Двадцать километров в час, тридцать, сорок. Для двадцатитонной машины невероятная скорость. Комиссия переглянулась: полковник с артиллерийскими петлицами приподнял бровь, инженер присвистнул. Даже скептики не могли не признать: летит.

Подъём. Тридцать градусов, мёрзлый грунт, лёд. А-32 пошла вверх, не снижая хода, гусеницы впились в землю, двигатель взревел на повышенных оборотах, из выхлопных патрубков ударили чёрные клубы дыма. Секунда, две, три, и машина перевалила через гребень, скрылась на мгновение и появилась снова, уже на спуске, плавно притормаживая.

Ров. Два метра шириной, метр глубиной. Танк перелетел его на скорости, подняв фонтан мёрзлой земли, приземлился на обе гусеницы, качнулся и пошёл дальше, не сбавляя темпа.

Брод. Замёрзший ручей. Лёд хрустнул под гусеницами, как стекло, вода хлынула на корпус, но А-32 прошла насквозь, не замедлившись. Вода доходила до середины корпуса, метр двадцать, и танк вынырнул на другом берегу, как бегемот, выходящий из реки. Мокрый, грязный, неостановимый.

Разворот. Левая гусеница назад, правая вперёд, машина крутанулась на месте, подняв тучу снега и земли. Радиус разворота ноль. И обратно, по тому же маршруту, мимо комиссии, которая стояла и смотрела, забыв о холоде.

Танк остановился перед ними. Двигатель работал ровно, без перебоев. Ни одной поломки за тридцать минут непрерывного хода по пересечённой местности.

Люк открылся. Носик высунулся, чумазый, в танкошлеме, с улыбкой, которую не могли стереть ни холод, ни масляные пятна на лице.

— Зверь, товарищ начальник! Летит как птица.

— Проблемы? — спросил старший полковник комиссии.

Носик покосился на Кошкина, потом обратно на полковника.

— Трансмиссия. На четвёртой передаче хрустит. И грелась к концу пробега. Не критично, но чувствуется.

Кошкин кивнул. Он знал. Коробка передач была узким местом, главной болезнью машины, и он работал над ней каждую ночь, перебирая варианты на бумаге, в голове, во сне.

Старший полковник повернулся к Кошкину:

— Огневые испытания?

— Готовы, товарищ полковник.

С дальнего конца полигона подогнали трофейную немецкую 37-миллиметровую противотанковую пушку, из тех, что привезли из Испании. Расчёт из заводских артиллеристов, привыкших стрелять по мишеням. Танк развернули бортом, экипаж вывели. Дистанция четыреста метров. Потом двести. Потом сто.

Первый выстрел ударил в лобовую броню. Звук резкий, звонкий, как удар молотка по наковальне. Снаряд рикошетировал, оставив на наклонной плите неглубокую вмятину и белую полосу сорванной краски. Второй туда же. Рикошет. Третий в борт, под углом. Рикошет. Четвёртый в упор, сто метров, лобовая плита. Звон, искры, снаряд ушёл в небо, разваливаясь на куски. Броня цела.

Комиссия молчала. Старший полковник подошёл к танку, провёл пальцем по вмятинам. Снял перчатку, потрогал голой рукой. Повернулся к Кошкину.

— Тридцатисемимиллиметровка, основа немецкой противотанковой обороны. У них тысячи таких пушек. И ваш танк держит.

— Держит, — подтвердил Кошкин. Без улыбки, без гордости. Констатация факта. Но его руки, сжатые в карманах пальто, дрожали. Не от холода.

— Это меняет всё, — тихо сказал полковник. Скорее себе, чем Кошкину.

Кошкин не улыбнулся. Подошёл к танку, положил ладонь на броню, тёплую от работающего двигателя, шершавую от заводской краски, и стоял так несколько секунд, молча, как будто слушал пульс машины через металл.

За его спиной Харьков просыпался. Густой чёрный дым из заводских труб поднимался вертикально в неподвижном морозном воздухе. Протяжные басовитые гудки созывали рабочих на смену. Город жил танками: завод номер сто восемьдесят три занимал целый квартал, и тысячи семей зависели от того, что происходило за этими воротами.

Кошкин повернулся к комиссии.

— Товарищи, прошу замечания.

Замечания были. Много. Полковники извлекли блокноты и начали диктовать, перебивая друг друга. Кошкин стоял, слушал, записывал в свой потрёпанный блокнот. Молча, не возражая, не оправдываясь. Каменное лицо, только карандаш бегал по бумаге.

Масло. Левый фрикцион подтекает. Кошкин знал. Уплотнители не держат нагрузку, нужен другой материал, маслостойкая резина, которую производят только в Ярославле, и поставки задерживаются третий месяц.

Коробка передач. Переключение на четвёртой с хрустом. Синхронизаторы не выдерживают крутящий момент дизеля. Главная болезнь машины, над которой Кошкин работал каждую ночь, перебирая варианты: другое передаточное число, усиленные шестерни, новая конструкция переключателя. Три варианта на бумаге, ни один не проверен. Нужно время, станки и два инженера, которых нет.

Оптика. Прицел башенного орудия запотевает при переходе из тёплого ангара на мороз. Нужна система обогрева или осушения. Проблема, решаемая за неделю, если бы оптический завод в Ленинграде отвечал на письма.

Вентиляция боевого отделения. Недостаточная. После десяти выстрелов пороховые газы заполняют башню, наводчик кашляет, видимость падает. Нужен электрический вытяжной вентилятор с приводом от бортовой сети.

Радиостанция не установлена. На опытном образце её нет, потому что серийной танковой радиостанции в стране не существует. Есть пехотные, есть авиационные. Танковых нет. Нужна разработка с нуля: компактная, вибростойкая, с дальностью хотя бы десять километров. Без связи танк на поле боя глух и слеп.

Ходовая. Траки из марганцовистой стали, износ приемлемый. Но подвеска пружинная, без амортизаторов, на высоких скоростях даёт сильную раскачку. Экипаж будет измотан через час хода по пересечённой местности.

Три страницы замечаний. Три страницы болезней, каждая из которых требовала времени, денег и людей. Кошкин записывал и считал в уме. Левый фрикцион — две недели. Коробка передач — три месяца. Оптика неделя, если ленинградцы ответят. Вентиляция месяц. Радио полгода минимум, и это не его задача. Ходовая — можно жить, на первое время.

Когда закончили, старший полковник, седой, с орденом Красного Знамени, артиллерист, видевший машины и получше и похуже, сказал:

— Машина перспективна. При устранении замечаний может быть рекомендована к принятию на вооружение.

Перспективна. Одно слово. И за ним открывалась дорога длиной в два года, от опытного образца до конвейера. Государственные испытания летом. Утверждение в серию осенью. Первые серийные машины к весне сорокового. А потом тысячи, десятки тысяч. Т-34. Танк, который изменит войну.

Кошкин взял список замечаний, сложил вчетверо, убрал в карман. На лице ни радости, ни облегчения. Только усталость и сосредоточенность человека, для которого каждое замечание было не упрёком, а задачей. Три месяца. Нужно три месяца, чтобы исправить всё, подготовить машину к государственным испытаниям и доказать, что А-32 не «перспективная», а лучшая в мире.

Комиссия уехала, три машины по замёрзшей дороге в сторону Харькова. Кошкин остался на полигоне, хотя заводские уже загоняли танк обратно в цех. Стоял на ветру, без шапки, и смотрел, как А-32 медленно заползает в ворота. Низкая, приземистая, с наклонной бронёй, похожая на огромного жука, возвращающегося в нору.

Рядом стоял его заместитель Морозов, молодой инженер с круглым лицом и внимательными глазами. Морозов работал с Кошкиным два года и знал его привычки: после каждых испытаний Кошкин молчал полчаса, обдумывая увиденное, а потом диктовал записку, быстро, точно, без лишних слов, и эта записка становилась планом работы на следующие недели.

— Михаил Ильич, может, в цех? Замёрзнете.

Кошкин не ответил. Закашлялся. Долго, сухо, надрывно, согнувшись пополам и упершись руками в колени. Кашель не отпускал секунд двадцать, глухой, лающий, такой, от которого у стоящих рядом сжимается что-то внутри.

— Ничего, — сказал Кошкин, выпрямляясь и вытирая глаза. — Простуда. Пройдёт.

Морозов промолчал. Он слышал эту «простуду» уже третий месяц, с ноября, когда Кошкин промок на испытаниях ходовой и не переоделся, а просидел четыре часа в мокрой гимнастёрке, потому что не хотел уходить от танка. С тех пор кашель не отпускал. Но спорить с Кошкиным было бесполезно: человек, способный работать по двадцать часов в сутки, не станет тратить время на врачей.

⁂

Доклад лёг на стол Сергея через три дня, с фельдъегерской почтой, в запечатанном пакете. Сергей прочитал его дважды. Первый раз быстро, второй медленно, слово за словом.

«Машина перспективна и при устранении замечаний может быть рекомендована к принятию на вооружение».

Сухие слова на казённой бумаге. А за ними танк, который через два года станет кошмаром вермахта. Машина, перед которой немецкие 37-миллиметровые противотанковые пушки окажутся бесполезны. Машина, к которой немцы не будут готовы, потому что ничего подобного нет ни у кого в мире.

Но за цифрами доклада стояло другое. Кошкин. Человек, который не умел останавливаться, не умел беречь себя, не умел болеть. Если его не заставить, сгорит.

Сергей взял карандаш и написал на полях: «Кошкину обеспечить всё необходимое. Люди, станки, материалы. Приоритет высший.».