Пробуждение 3. 1939

Глава 33 Рукопожатие

23 августа 1939 года. Москва

Самолёт пошёл на снижение без четверти двенадцать, и Риббентроп отложил папку, которую листал последний час, не читая.

Москва с высоты выглядела неожиданно большой. Он не знал, чего ожидал: может быть, провинциальной неустроенности, которую описывали люди, бывавшие здесь в двадцатых. Но под крылом расстилался настоящий город с широкими проспектами, куполами, заводскими трубами на горизонте и рекой, изгибающейся среди кварталов. Двадцать лет советской власти оставили след, который с воздуха выглядел вполне современно.

Хенке склонился из соседнего кресла с напоминанием о порядке встречи. Риббентроп сказал, что знает, и Хенке откинулся обратно. Весь порядок был расписан и согласован ещё неделю назад в телеграммах: трап, Молотов, кортеж, Кремль, переговоры с обедом в перерыве, потом подписание и банкет с фотографами. От Риббентропа требовалось только приехать и ничего не испортить. Это он умел.

Шасси коснулось полосы. В иллюминаторе показался аэродром, серый и августовский, с рядом чёрных автомобилей у края лётного поля. Аэровокзал был украшен флагами: красные с серпом и молотом чередовались с красными же, но со свастикой. Риббентроп смотрел на них с мимолётным удовлетворением. Флаги выглядели непривычно здесь, на московском аэродроме, слишком новыми для места, где ещё недавно Германия была врагом, которого изображали на карикатурах, а не гостем, которого встречают с почестями. Что-то в этой свежести говорило о спешке и о том, что разворот произошёл буквально на днях. Риббентроп оценил это как симптом: Москва всё ещё привыкает к тому, что подписывает сегодня.

Молотов ждал у трапа. Невысокий, в тёмном костюме, с пенсне, которое придавало ему сходство со школьным учителем, давно переставшим чего-либо ожидать от учеников. Рукопожатие твёрдое, слова приветствия краткие, улыбка ровно той ширины, какой требовал момент. Риббентроп не любил людей, которые на официальных встречах улыбались слишком широко: за этим обычно скрывалась слабость или желание что-то продать. Молотов ничего не продавал. Молотов уже купил.

Переводчик Шмидт пристроился за левым плечом, советский коллега занял место за правым плечом Молотова. Оба молчали, ожидая слов для перевода.

— Дорога прошла хорошо? — спросил Молотов.

— Превосходно, — сказал Риббентроп.

В этом коротком обмене было всё нужное: мы оба здесь для дела, оба понимаем, в чём оно состоит. Кортеж тронулся, Москва открылась за стёклами, прямые улицы с редкими прохожими и большим количеством военных. Риббентроп смотрел без особого интереса, только краем внимания отметил ряды советских самолётов на дальней полосе аэродрома, которые они проезжали. Машин на улицах почти не было — город жил своей ранней жизнью, неспешной и не подозревающей, что сегодня ночью что-то изменится.

В Кремле их провели длинными коридорами в кабинет Молотова, большой, с длинным столом и портретами на стенах. Советские чиновники уже сидели по местам. Шуленбург, посол, кивнул Риббентропу спокойно и без лишних жестов, как человек давно привыкший к этим кабинетам и к тому, что в них происходит. Столы у стены уже накрывали: обед подавали здесь же, в перерыве между раундами.

Сталин стоял у окна.

С фотографиями совпадал почти точно — невысокий, в полувоенном кителе, с трубкой. Разве что фотографии не передавали того, как он стоит. Не навытяжку и не с показной свободой, а просто как человек, находящийся в собственном кабинете и спокойно ожидающий, пока другие устраиваются. Человек, у которого достаточно времени.

Риббентроп сделал то, чего от него ожидали: шаг вперёд, наклон головы, протянутая рука.

— Господин Сталин. Честь для меня.

— Приветствую вас в Москве, господин министр.

Рукопожатие было коротким. Рука сухая, крепкая, без нажима — так жмут руку люди, которым это давно перестало что-либо означать, просто движение, которое нужно сделать.

Сели, Молотов открыл папку, и начался первый раунд.

Риббентроп говорил о дружбе народов, новой эпохе, взаимных интересах и двух великих державах, которым нечего делить. Ритуальные фразы, нужные не для смысла, а потому что протокол требовал слов — и слова были произнесены. Сталин слушал, глядя прямо и без всякого выражения, не кивал и не смотрел в бумаги. Когда Риббентроп закончил, пауза длилась три секунды: не потому что Сталин подбирал ответ, а скорее проверял, не осталось ли чего-то ещё.

— Советский Союз заинтересован в долгосрочной стабильности на европейском континенте, — сказал он наконец.

Этого было достаточно. Текст основного договора был готов заранее, разногласий почти не осталось, и работа первого раунда заняла три часа. Потом перерыв на обед за тем же столом, пока помощники готовили бумаги. Риббентроп ел и думал о Гитлере. Фюрер ждал не подписи как таковой — подпись была техническим вопросом, решённым ещё в телеграммах. Фюрер ждал подтверждения: восточный фланг закрыт, Польша остаётся один на один с Германией, а Англия с Францией узнают о пакте и лишатся последних иллюзий насчёт того, что войну можно остановить чужими руками. Всё это давала сегодняшняя ночь, и сорвать её могло только что-то совсем непредвиденное. Непредвиденного Риббентроп не ожидал.

Второй раунд начался после обеда, и вот здесь Сталин его удивил.

Удивление было небольшим, скорее профессиональным: неожиданный ход в партии, которую Риббентроп считал изученной. Когда основной текст уже был парафирован, Сталин произнёс почти без паузы, что к договору необходимы дополнительные соглашения, о которых нигде публиковать не будем. Риббентроп на секунду замер: он привёз только основной договор, протокол в его инструкциях не значился. Отказать, однако, было невозможно. Гитлер в сложившейся ситуации согласился бы на любые условия, и Сталин это явно понимал — именно поэтому ждал с этим требованием до момента, когда отказ стал бы нелепостью.

Риббентроп попросил перерыв, вышел и позвонил в Берлин. Гитлер согласился немедленно.

Протокол составили и напечатали тут же, в кабинете: сферы интересов, разграничительные линии, чужие территории, которые делили без участия их хозяев. Риббентроп подписывал инициалы там, где указывал Шмидт, и думал о том, как именно работает этот человек. Не торгуется заранее, не обозначает позицию в телеграммах, ждёт, пока другая сторона окажется в точке, где нельзя отказать, и только тогда называет настоящую цену — техника, которую он взял на заметку.

Подписали после полуночи. Молотов от Советского Союза, Риббентроп от Германии. Шмидт аккуратно вложил документы в портфель.

На банкете Риббентроп пил мало и наблюдал, как советские чиновники постепенно расслаблялись, немецкие советники становились громче, а фотографы щёлкали вспышками и просили повернуться. Сталин стоял чуть в стороне от общей суеты, у высокого окна, с бокалом шампанского, которое не пил. Риббентроп подошёл, когда фотографы переключились на Молотова.

— Господин Сталин. Фюрер просил передать: он высоко ценит вашу мудрость. Германия и Россия — великие народы. Нам нечего делить.

Сталин посмотрел на него так же, как смотрел весь вечер, без выражения, в которое можно было что-либо прочесть.

— Передайте господину Гитлеру, что Советский Союз всегда выполняет свои обязательства.

Шмидт перевёл. Риббентроп кивнул, пожал руку и отошёл. Фраза была правильной и протокольной, и всё же в ней было что-то не для него предназначенное. Не угроза, не предупреждение. Просто слова, у которых имелся ещё один слой, снаружи не читавшийся. Что за слой — Риббентроп решил не разбирать. Его дело лежало в портфеле Шмидта.

Банкет закончился около трёх. Кортеж выехал из Кремля в серый августовский рассвет: небо на востоке уже светлело, улицы были пусты, только редкие трамваи погромыхивали где-то в стороне и дворники мели тротуары на углах. Хенке спросил о времени вылета. Риббентроп ответил. Шмидт при свете маленького фонарика дописывал протокол переговоров.

Через несколько часов доклад фюреру. Гитлер будет доволен: восточный фланг закрыт, Польша открыта, всё сложилось так, как было задумано. Риббентроп уже мысленно выстраивал тезисы.

Один вопрос всё же остался с ним в машине — не тревожащий, но и не отпускавший: профессиональный осадок от человека, которого он так и не сумел прочитать. Все партнёры по переговорам, которых он знал, чего-то хотели явно и узнаваемо — признания, покоя, времени, денег. Сталин хотел чего-то другого, и горизонт, на который тот смотрел, был дальше сегодняшней ночи. Насколько дальше — этого Риббентроп не понял. Понял только, что тот рассчитывал точно.

За окном кончилась городская застройка, потянулось шоссе к аэродрому. В портфеле Шмидта лежали два листа бумаги с подписями. Работа была сделана.