Пробуждение 3. 1939

Глава 6 Склады

5 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Папка лежала третьей в стопке — серая, картонная, с косой красной полосой в углу и машинописной наклейкой: «Главное артиллерийское управление РККА. О результатах ревизии артиллерийских складов Балтийского флота и Кронштадтской военно-морской базы. Январь 1939 г. Секретно». Поскрёбышев положил её на стол утром, вместе с двенадцатью другими папками, ежедневной прессой и сводкой наркомата иностранных дел. Обычное утро — если в жизни человека, управляющего одной шестой частью суши, бывают обычные утра.

Сергей потянулся к чаю. Стакан в тяжёлом серебряном подстаканнике обжигал пальцы. Крепкий, без сахара, как пил настоящий Сталин. Привычка, перенятая без сопротивления: тело диктовало свои вкусы, и за три с половиной года Сергей научился не спорить с телом по мелочам. По крупным — спорил. По чаю — нет.

Первые две папки он прочитал быстро. Сводка по импорту станков — цифры, которые он помнил и так: немцы продавали неохотно, американцы — дорого, чехи больше не продавали ничего, потому что Чехословакии как самостоятельного государства больше не существовало. Вторая папка — доклад Берии о настроениях в НКВД после реорганизации: всё стабильно, что на языке Берии означало «всё под контролем, подробности вам знать не нужно». Сергей пометил карандашом: разобраться.

Третья папка — склады.

Он открыл её без особого интереса. Ревизия складов — рутина, бюрократическая необходимость, которую Главное артиллерийское управление проводило раз в год. Большинство таких отчётов были скучны до зубовного скрежета: столько-то снарядов калибра такого-то, процент укомплектованности, процент годных, процент требующих переснаряжения. Цифры, цифры, цифры.

Но этот отчёт оказался другим.

На первой странице — стандартная шапка, подпись начальника артиллерийского отдела Кронштадтской базы. Визу начальника ГАУ Кулика Сергей нашёл на третьей странице — размашистую, небрежную, без единого слова по существу: «Ознакомлен. Кулик». Зато ниже — от руки, другим почерком, мелким и аккуратным, приписка: «Товарищу Сталину. Прошу обратить особое внимание на раздел III — состояние боеприпасов дореволюционного производства. Вопрос требует решения на высшем уровне. Воронов».

Воронов — заместитель Кулика по ГАУ. Комкор Николай Николаевич Воронов, настоящий артиллерист, который тянул на себе управление, пока начальник пугал подчинённых фразой «Тюрьма или ордена» и путал марки снарядов. Кулик отчёт проглядел. Воронов — нет. И если он писал «прошу обратить особое внимание» — значит, дело серьёзное.

Сергей перелистнул к разделу III.

⁂

Раздел занимал семь страниц — машинописных, через полтора интервала, с таблицами и примечаниями от руки.

На складах Кронштадтской военно-морской базы, фортов Красная Горка, Серая Лошадь и острова Котлин хранились боеприпасы, изготовленные в период с 1897 по 1917 год. Морские артиллерийские снаряды — те самые, что когда-то предназначались для броненосцев и крейсеров Императорского флота, для береговых батарей, защищавших подступы к Петербургу.

Снаряды 152-мм к пушкам системы Канэ — 4 280 штук. Из них бронебойных — 1 640, фугасных — 2 640. Состояние корпусов: годны — 3 890 (91%).

Снаряды 203-мм к орудиям береговых батарей — 1 120 штук. Корпуса годны — 960 (86%).

Снаряды 229-мм к мортирам береговой обороны — 340 штук. Корпуса годны — 290 (85%).

Тысячи снарядов. Крупнокалиберных, бронебойных, способных пробить броню корабля или — мысль оформилась не сразу — бетон укрепления. Корпуса — сталь, ей ничего не сделается при нормальном хранении. Латунные гильзы — тоже. Взрыватели — вопрос, но взрыватели можно заменить. Настоящая проблема — дальше.

«Метательные заряды».

Из 4 280 комплектов метательных зарядов к 152-мм снарядам лабораторной проверке подвергнуты 860 (20%). Результаты: годны без ограничений — 310 (36%). Годны с ограничениями — 280 (33%). Негодны — 270 (31%).

Негодны — почти треть проверенных.

Пироксилиновый порох. Нитроцеллюлоза, пластифицированная спирто-эфирной смесью, со стабилизатором — дифениламином. Порох, который мог храниться десятилетиями в идеальных условиях. Но склады Кронштадта — не идеальные условия. Балтика. Влажность, перепады температур, конденсат на стенах каменных казематов, построенных ещё при Александре III. За двадцать-тридцать лет хранения в таких условиях пироксилин впитывал влагу, терял стабилизатор, начинал медленное разложение.

Стрелять таким порохом — лотерея. Может дать недолёт. Может — в худшем случае — дать аномально высокое давление и разорвать ствол. Когда орудие калибром девять дюймов рвёт казённик, от расчёта не остаётся ничего.

⁂

Сергей нажал кнопку на столе.

— Александр Николаевич, вызовите ко мне Воронова. Не Кулика — Воронова. Сегодня.

Поскрёбышев записал, кивнул и вышел. Ни слова, ни вопроса — только скрип карандаша и щелчок двери.

Воронов прибыл через два часа. Вошёл тяжело — плотный, широкоплечий, с лицом человека, который привык иметь дело с тоннами металла. Сел напротив, положил руки на стол, как кладут на бруствер — основательно, привычно.

— Я прочитал ваш отчёт, — сказал Сергей. — Раздел три. Расскажите, что вы видели своими глазами.

Воронов помолчал. Он был одним из немногих военных, кто позволял себе паузу в присутствии Сталина — не из дерзости, а потому что привык думать перед тем, как говорить.

— Я был в Кронштадте в декабре, товарищ Сталин. Инспекция складов. Лично осмотрел арсенал и три фортовых погреба. Снаряды лежат штабелями. Тысячи. В деревянных укупорках, маркировка — Обуховский завод, тысяча девятьсот шестой, девятьсот десятый, четырнадцатый год. Некоторые — с клеймами военно-морского ведомства Его Императорского Величества.

— И?

— Корпуса — в порядке. Латунь, сталь — коррозии минимум. Медные ведущие пояски на месте, резьба под взрыватели — чистая. Снаряды, товарищ Сталин, — как новые. Двадцать-тридцать лет на складе, а сталь не стареет. Не так, как порох.

— А порох?

Тяжёлый, профессиональный вздох.

— Метательные заряды хранились в тех же погребах. Пироксилиновый порох, производства Охтенского и Шлиссельбургского заводов, начало века. Мы вскрыли восемьсот с лишним комплектов. Треть — годны. Ещё треть — условно годны, со снижением баллистики. И треть — в утиль. Кислый запах, повышенная влажность пороховой массы, в некоторых — видимое разложение.

— Почему треть сохранилась, а треть — нет?

— Условия хранения. Те, что лежали в сухих казематах на острове Котлин — в основном целы. Те, что на Красной Горке и Серой Лошади, в старых фортовых погребах — вентиляция скверная, конденсат, сырость. Пироксилиновый порох этого не прощает. Впитывает влагу, как губка, и разлагается. Медленно, за годы, но неотвратимо.

— Николай Николаевич, вопрос: если корпуса годны — можно ли изготовить новые метательные заряды? Перезарядить снаряды новым порохом?

Воронов посмотрел на него с выражением, в котором смешались удивление и что-то похожее на уважение. Видимо, не ожидал, что Сталин задаст именно этот вопрос — технический, конкретный, без обычных для руководителей общих слов про «усилить» и «обеспечить».

— Технически — можно. Корпус универсален. Заменить взрыватель — несложно, на складах есть современные. Изготовить новый метательный заряд — тоже можно, если есть порох нужной марки и навески. Но…

— Но?

— Но пороха нет.

Тишина. Не драматическая — рабочая.

— Поясните.

Воронов потёр подбородок — жест, означавший, что сейчас будет неприятная правда.

— Пороховая промышленность — наше самое узкое место, товарищ Сталин. Уже чем танки, уже чем самолёты, уже чем стволы. Стволы мы делаем. Снаряды — делаем. А вот порох… — Он покачал головой. — У нас два типа: пироксилиновый и нитроглицериновый. Пироксилиновый — основной. Для его производства нужна нитроцеллюлоза, а для неё — хлопок. Хлопка не хватает. Кроме хлопка нужен этиловый спирт — больше тысячи литров на тонну пороха. Мощности заводов — Казань, Шлиссельбург — загружены текущими заказами. Свободных мощностей нет.

— А нитроглицериновый?

Воронов поморщился.

— Нитроглицериновый — отдельная история. Наш баллиститный порох имеет повышенную температуру горения. Он выжигает стволы изнутри. Нарезы стираются за сотни выстрелов вместо тысяч. Ствол, рассчитанный на три тысячи выстрелов при использовании нашего нитроглицеринового пороха, приходит в негодность через пятьсот-семьсот. Пушка превращается из нарезной в гладкоствольную — снаряды кувыркаются в полёте, точность падает до нуля.

— Решение?

— Есть направление. Добавка — централит. Дифенилмочевина. Снижает температуру горения. Немцы используют её давно, у чехов была хорошая рецептура. Но отработать технологию в промышленных масштабах — месяцы, может быть год. На сегодняшний день серийного нитроглицеринового пороха, пригодного для массового применения, у нас нет.

— То есть мы можем делать пироксилиновый порох — медленно и мало. И нитроглицериновый — который убивает наши же пушки.

— Если в двух словах — да, товарищ Сталин.

Сергей встал. Подошёл к карте Балтийского моря на подставке в углу кабинета. Финский залив — узкий, длинный, как горло бутылки. Кронштадт — пробка в этом горле. Между Кронштадтом и Хельсинки — острова, мели, береговые батареи. Финские батареи — бетонные казематы на островах Куйвасаари, Исосаари, Миессаари. Орудия в бетоне, бетон толщиной в метр-полтора.

— Николай Николаевич, — сказал Сергей, не оборачиваясь от карты, — бронебойный девятидюймовый снаряд, выпущенный прямой наводкой в бетонный каземат. Что произойдёт?

Воронов не ответил сразу. Он смотрел на карту — на острова в Финском заливе, на аккуратные условные обозначения батарей, — и Сергей видел, как до артиллериста доходит то, что сам он понял час назад.

— Бетон — мягче брони, — сказал Воронов медленно. — Он не пружинит, как сталь. Он крошится. Бронебойный наконечник, рассчитанный на двести миллиметров крупповской цементированной брони, расколет метр бетона. Может быть — полтора. — Он помолчал. — Вы думаете о финских береговых батареях?

— Я думаю о старых снарядах на складах, — ответил Сергей. — О тех, которым нужен только порох.

Воронов выпрямился в кресле. Артиллерист увидел задачу — и задача ему понравилась.

— Товарищ Сталин, если вы ставите вопрос так — это меняет приоритеты. Перезарядить три-четыре тысячи крупнокалиберных снарядов — для этого нужно порядка пятнадцати-двадцати тонн пороха. Не пятнадцать тысяч, не пятьдесят — пятнадцать-двадцать. Это небольшой объём. Его можно получить, если…

— Если?

— Если нарком боеприпасов выделит мощности. На две-три недели. Казанский завод или Шлиссельбург. Но для этого нужен приказ. Ни один директор не снимет текущий заказ ради снарядов сорокалетней давности. Не снимет — и будет прав, потому что план есть план, а за срыв — ответственность.

— Приказ будет, — сказал Сергей. — Составьте спецификацию: какой порох, какие навески, в каких количествах. Для всех калибров — шестидюймовые, восьмидюймовые, девятидюймовые. Срок — две недели.

— Есть.

— И второе. Мне нужна полная картина по пороховой промышленности. Не отчёт наркомата — те я читал, там одни проценты и обещания. Мне нужна правда. Сколько производим реально. Сколько нужно. Где узкие места — хлопок, спирт, оборудование, люди. Что с централитом — когда будет рецептура для серийного производства. Сведите потребность и реальность. Разницу — красным.

— Это не совсем моя область, товарищ Сталин. Пороховые заводы — наркомат боеприпасов…

— Я знаю, чей это наркомат. Я с ними поговорю сам. Но мне нужен ваш взгляд — потребителя. Вы знаете, сколько пороха нужно армии. Вы знаете, сколько его не хватает.

— Будет сделано.

— И последнее. Вы написали «вопрос требует решения на высшем уровне». Что вы имели в виду?

Воронов помедлил — не от нерешительности, а от привычки формулировать точно.

— Я имел в виду, что у нас на складах лежит оружие, которое мы не можем использовать. Тысячи снарядов крупного калибра — и к ним нет годных зарядов. При этом заводы не справляются даже с текущими заказами. Перезарядка — дополнительная нагрузка на перегруженную промышленность. Чтобы это сделать, нужен приоритет. Высший. Потому что без приказа сверху ни один нарком не снимет мощности с текущих заказов ради снарядов, которые сорок лет лежали на складе.

— Приоритет будет, — повторил Сергей. — Идите, Николай Николаевич. Две недели.

Воронов встал, одёрнул китель, козырнул и вышел.

⁂

Сергей вернулся к столу. Взял карандаш и начал писать — заметки для себя, быстро, коротко:

'1. Порох — главное узкое место. Важнее танков, важнее самолётов. Без пороха — нечем стрелять.

Он подчеркнул первый пункт трижды. Потом отложил карандаш, откинулся в кресле и несколько минут сидел неподвижно, глядя на стопку папок. Одиннадцать оставшихся. Одиннадцать тем, одиннадцать задач, одиннадцать слоёв страны, которую он тащил на себе.

Он потянулся к четвёртой папке. Доклад Кошкина о ходе работ по танку А-32. Рабочий день продолжался. За стеной Поскрёбышев уже обзванивал наркомат боеприпасов — негромко, ровно, неумолимо. «Товарищ Сталин вызывает. Завтра. Девять утра. Кремль.» Четыре слова, после которых люди не спят до утра.

Где-то в Кронштадте, в каменных казематах на берегу незамерзающего канала, стояли штабелями старые снаряды. Ждали. Латунь тускнела. Сталь держалась. Порох — тот, что остался, — медленно умирал в сырости балтийской зимы.

Но через два месяца, если Воронов и Казанский завод сработают, эти снаряды проснутся. И тогда бетон на островах Финского залива узнает, для чего были выточены их бронебойные наконечники — тридцать, сорок лет назад, на Обуховском заводе, для войны, которая тогда не случилась.

Сергей раскрыл папку Кошкина и начал читать. В марте Гитлер войдёт в Прагу. Но об этом — потом. Сейчас — танк.