Пробуждение 3. 1939

Глава 34 Баржа

25 августа 1939 года. Кронштадт — Финский залив

Лёшка Сорокин попал на баржу последним, потому что ремень на вещмешке лопнул при погрузке и он три минуты стоял на пирсе, завязывая узлом, пока сержант Дроздов орал на него таким голосом, каким с людьми обычно не разговаривают. Рядовой Сорокин, двадцать один год, Вологда, призыв тридцать восьмого, стрелок. До сегодняшнего дня ни разу не видел моря.

Баржа была плоская, низкая, пахла речной тиной и суриком. Видно было, что ещё недавно она таскала по Волге или Неве зерно либо лес: палуба железная, клёпаная, с ржавыми потёками по стыкам, а поверх старого железа — свежие сварные швы, грубые, непрокрашенные. В носу — откидная стенка на петлях, приваренная недавно, задраенная на болты. Сорокин не понял, зачем откидная стенка на барже. Им объяснят потом, перед высадкой. Сейчас он просто сел, где сказали, на палубу, привалился спиной к борту и почувствовал, как металл тянет тепло через гимнастёрку.

Вокруг садились другие: взвод, рота, ещё одна рота. Двести человек на посудину, по которой нормально передвигалось бы человек сорок. Сидели плотно, колено к колену, вещмешки на коленях, винтовки между ног. У переборки громоздились ящики с патронами и цинки с лентами для «максимов». Пулемётный расчёт Гришки Тарасова устроился у самой стенки, пулемёт зажали между мешками с песком.

— Не блюй на меня, — сказал Гришка соседу, рядовому Козлову, белому как бумага.

— Я не буду, — ответил Козлов.

Он блевал через двадцать минут после выхода из гавани. Потом ещё через десять. Потом перестал, потому что желудок кончился. Козлов был городской, московский, работал на телефонной станции. Море для него было примерно тем же, чем для Сорокина, — словом из учебника географии.

Баржа вышла из Кронштадта в полной темноте, и вместе с ней ещё тринадцать таких же, растянувшихся по заливу тёмной неровной цепью. Огней не зажигали. Двигатель тарахтел ровно, низко, похоже на трактор, который Сорокин слышал каждое утро в колхозе, ещё до армии. Только вместо земли под днищем была вода, чёрная, непроглядная, и от этого трактороподобный звук казался неправильным, будто трактор съехал с поля в канаву и не знает, что делать.

Качало. Несильно — залив был спокоен, — но для человека, выросшего на твёрдой вологодской земле, любое покачивание было чрезмерным. Сорокин держался. Козлов не держался. Человек пять ещё не держались, и к корме потянуло кислым.

Сержант Дроздов, тридцать четыре года, кадровый, прошёл Хасан, сидел на ящике с гранатами и курил в кулак, пряча огонёк. Курить запретили, но Дроздов подчинялся приказам избирательно. Те, что касались боя, — свято. Быт — по обстановке. Обстановка, по его мнению, требовала курить.

— Товарищ сержант, — Сорокин подсел ближе, — а куда нас?

Дроздов затянулся, выпустил дым в ладонь.

— Куда надо.

— А что там?

— Берег.

— Чей?

Дроздов посмотрел на него, и в темноте Сорокин увидел только блеск глаз и красную точку папиросы.

— Вражеский.

Сорокин это понимал и без Дроздова. Им сказали: десантная операция, высадка на вражеское побережье, задача — занять и удержать плацдарм до подхода основных сил. Не сказали — чьё побережье. Не сказали — где. Командир роты, лейтенант Авдеев, двадцать шесть лет, свежий выпускник пехотного училища, сам, кажется, не знал, или знал, но молчал.

На Гогланде, на учениях, три недели назад, было проще. Там тоже грузились на баржи, тоже шли морем, тоже высаживались по откидной стенке — но берег был свой, условный противник палил холостыми, и после учений дали борщ и по сто граммов. Здесь борщ никто не обещал.

Ночь тянулась. Качало. Козлов затих, ткнувшись лицом в плечо Тарасова, и, кажется, уснул — или потерял сознание, что в данной ситуации было примерно одно и то же. Остальные не спали. Сидели, прижавшись друг к другу, молчали, и каждый думал о своём, и никто не говорил о том, о чём думал.

Сорокин думал о матери. О том, что не написал письмо. Собирался три дня, и каждый раз что-то мешало: то построение, то погрузка снаряжения, то чистка оружия. Теперь поздно. Если убьют — мать получит похоронку, а не письмо. Казённую бумажку с печатью вместо «мам, у меня всё хорошо, кормят нормально, сапоги дали новые». Он зажмурился и пообещал себе: если вернётся — напишет. Длинное, на двух страницах. Про море, про баржу, про Козлова. Только не про то, куда они плывут и зачем.

В час ночи на палубу вышел лейтенант Авдеев. Фонарик с красным стеклом, карта, компас. Собрал сержантов в кружок, говорил тихо. Сорокин не слышал слов, но видел лица в красном свете: Дроздов, сержант Маликов из второго взвода, старшина Пахомов, немолодой, лысый, с перебитым носом — бывший боксёр, до армии выступал за «Динамо». Лица серьёзные, сосредоточенные. Маликов кивнул. Пахомов потёр подбородок. Дроздов сплюнул за борт.

Совещание длилось пять минут. Сержанты вернулись к своим.

— Подъём через три часа, — сказал Дроздов. — Спать.

— Как тут спать, — пробормотал кто-то.

— Приказ. Спать.

Сорокин закрыл глаза. Палуба качалась. Под спиной железо остывало к рассвету. Рядом кто-то тихо храпел, кто-то бормотал во сне. Двести человек на плоском железном корыте посреди чёрной воды. Двести человек, у каждого из которых мать, и каждый не написал письмо.

Он уснул.

Его разбудил Дроздов — толчком в плечо, жёстким, точным.

— Подъём. Тихо.

Было серо. Не темно и не светло — промежуточное, предрассветное, когда мир ещё не решил, какого цвета ему быть. Море тоже было серым. Воздух пах солью и чем-то незнакомым — не водой, не рыбой, а сухой землёй и хвоей.

— Оружие проверить. Подсумки застегнуть. Каски надеть, ремни затянуть. Рампа откроется по сигналу. Бежать вперёд, не останавливаясь. Кто упадёт — встать и бежать. Кто замешкается- Дроздов помолчал. — Не замешкивайтесь.

Сорокин проверил винтовку. СВТ-38, самозарядная — таким в их роте выдали только троих, остальные шли с Мосинками. Получил месяц назад, берёг. Затвор ходил туго: морская сырость, надо было смазать с вечера, не смазал. Передёрнул. Патрон вошёл в патронник с сухим щелчком. Десять в магазине, двадцать в подсумке, ещё сорок в вещмешке.

Впереди, по курсу, — полоска берега. Красные крыши. Белая башня.

Потом ударило. Далеко, слева, тяжело, раскатисто. И ещё. И ещё. Канонерки открыли огонь — палуба отозвалась мелкой дрожью под сапогами.

Сорокин стоял у рампы, в третьем ряду, двигатель ревел где-то под днищем, и рёв этот отдавался в зубах. Впереди, через головы первого и второго ряда, видел воду, берег, дым. Рядом Козлов, зелёный, трясущийся, но на ногах. Тарасов с пулемётом, спокойный, как на стрельбище. Дроздов справа, с автоматом ППД поперёк груди.

Баржа ткнулась в дно. Скрежет — днище по камням. Толчок, от которого передние ряды качнулись вперёд.

Рампа упала.

Серый утренний свет и вода по колено, холодная до боли в костях. Кто-то крикнул. Дроздов крикнул:

— Вперёд!

Сорокин побежал. Вода хлюпала в сапогах, камни скользили под подошвами, винтовка била по рёбрам. Берег — двадцать метров, пятнадцать, десять. Галька. Твёрдая земля. На стене ближнего дома — вывеска, чужие буквы, ни одной знакомой. Финляндия.

Треснул выстрел — далеко, справа. Ещё один. За домами рассыпалась пулемётная очередь, длинная, затихающая.

Сорокин упал за каменный парапет набережной. Лежал, дышал, слушал. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на том берегу залива.

Рядом упал Козлов. Мокрый, с глазами, в которых не было ничего, кроме ужаса. Но на берегу.

— Вперёд, — сказал Дроздов, уже спокойнее. — За мной. Перебежками. К тому дому.

Сорокин встал. Под сапогами была чужая земля — твёрдая, каменистая, пахнущая водорослями и дымом. Он побежал.