Пробуждение 3. 1939

Глава 5 Небо

3 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Четверо конструкторов сидели в приёмной Поскрёбышева — каждый со своей папкой, каждый со своим лицом, каждый со своей войной. Поскрёбышев впустил их ровно в десять, одного за другим, с интервалом в полминуты — не потому что так было нужно, а потому что Поскрёбышев любил порядок, как часовщик любит механизм.

Первым вошёл Поликарпов. Николай Николаевич — сорок шесть лет, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка, костюм, застёгнутый на все пуговицы. Папка — толстая, перетянутая резинкой. Сел справа, у стены, положил папку на колени и замер — прямой, неподвижный, как человек, привыкший ждать. «Король истребителей» — И-15, И-16, боевые машины, на которых воевали в Испании, в Китае, на Хасане. Два с половиной года назад, в октябре тридцать шестого, Сергей впервые увидел его на авиазаводе — сухого, немногословного, с глазами человека, одержимого одной идеей: строить самолёты лучше, быстрее, выше. С тех пор Поликарпов получил всё, что просил: ресурсы, приоритет, защиту от интриг. И-180 — его новый истребитель — шёл в серию на заводе в Горьком. Шёл — но хромал.

За Поликарповым — Яковлев. Александр Сергеевич, тридцать два года, тёмные волосы зачёсаны назад, живые карие глаза, быстрые движения. Папка — тонкая, почти пустая. Сел напротив Поликарпова, кивнул ему — вежливо, но без теплоты. Между ними было расстояние не в три метра кабинета, а в тридцать пять лет разницы и в два поколения авиации. Яковлев проектировал учебные и спортивные машины — УТ-2, АИР-14, — но Сергей знал то, чего не знал никто за этим столом: через два года Як-1, ещё не существующий даже на бумаге, станет основным истребителем Красной армии. Не лучшим — основным. Потому что его можно будет строить быстро, из доступных материалов, на обычных заводах.

Третьим вошёл Лавочкин. Семён Алексеевич — тридцать восемь лет, крупный, медлительный, с тяжёлым лбом и руками инженера, привыкшего работать не только с чертежами, но и с металлом. Молча сел рядом с Яковлевым, достал из папки общую тетрадь в клеёнчатом переплёте и положил перед собой. Не чертежи — расчёты. Столбцы цифр, написанных мелким почерком.

Последним — Ильюшин. Сергей Владимирович, сорок четыре года, невысокий, плотный, с круглым лицом и спокойными серыми глазами. Вошёл тихо, сел с краю, папку не достал — держал под мышкой, как будто ещё не решил, стоит ли показывать. Ильюшин был из тех людей, которые говорят мало, но каждое слово ставят, как заклёпку: точно, плотно, навсегда. Его ДБ-3 — дальний бомбардировщик — уже летал. Но в этой папке, Сергей подозревал, было не про бомбардировщик.

Четверо конструкторов. Четыре судьбы советской авиации. Сергей оглядел их — быстро, как командир оглядывает строй перед боем, — и начал.

— Товарищи, я вызвал вас не для отчёта. Отчёты я читаю на бумаге. Я хочу услышать то, чего в отчётах нет. Николай Николаевич, — он повернулся к Поликарпову, — начнём с вас.

⁂

Поликарпов раскрыл папку, достал чертёж — большой, на кальке, свёрнутый в четыре раза. Развернул на столе, разгладил ладонью.

— И-180, товарищ Сталин. Серийное производство на заводе номер двадцать один в Горьком.

Сергей видел этот чертёж не впервые. Видел — и знал проблему. Десять дней назад Чкалов сказал ему на аэродроме: «Конструкция — гениальная. Завод — не идеальный.» Чкалов не преувеличивал.

— Сколько машин сдали за январь?

Поликарпов снял очки, протёр платком. Жест, который Сергей видел каждый раз, когда конструктору предстояло сказать неприятное.

— Четыре, товарищ Сталин. Из восьми по плану.

— Военная приёмка?

— Приняты три.

Три истребителя за месяц. В Германии «Мессершмитт» выпускал по тридцать Bf-109 в неделю. Сергей не стал говорить эту цифру вслух — она была бы несправедлива: немецкая авиапромышленность работала десятилетие, советская — создавалась с нуля. Но разрыв был реальным, и времени на его сокращение оставалось всё меньше.

— Причины?

Поликарпов заговорил — сухо, точно, без оправданий. Двигатель М-88: поставки с перебоями, каждый третий экземпляр — с дефектами, завод-изготовитель в Запорожье не справляется с качеством. Дюралевые листы: допуски не соблюдаются, толщина плавает от партии к партии. Кадры: завод потерял шестьдесят опытных рабочих за последний год — кто ушёл на другие производства, кто уволился, кого забрали. Новые рабочие — из ФЗУ, восемнадцатилетние, учатся на ходу.

Сергей слушал. Каждое слово Поликарпова подтверждало то, что говорил Чкалов. И подтверждало другое — то, что Сергей помнил из фрагментов будущего: И-180 так и не стал массовым. Не из-за конструкции — из-за производства. Хорошая машина, которую не умели делать.

— Николай Николаевич, — Сергей перебил его, когда список проблем дошёл до винтов (поставки из Ступино, задержка три недели). — Я поеду в Горький. Лично. Посмотрю на завод. Но это — потом. Сейчас скажите мне другое. Что после И-180?

Поликарпов замолчал. Снял очки. Надел. Посмотрел на Сергея — внимательно, оценивающе, как будто решал, можно ли доверить то, что он ещё никому не показывал.

Потом достал из папки второй чертёж. Меньше первого, но прорисованный тщательнее — тушью, с тенями, с проставленными размерами. Самолёт на чертеже не был похож на И-180. Он был похож на следующее десятилетие.

— И-185, товарищ Сталин. Проект. Двигатель — М-71, звезда воздушного охлаждения, две тысячи лошадиных сил. Скорость — свыше шестисот километров в час на высоте шесть тысяч метров. Вооружение — три синхронных пушки калибра двадцать миллиметров.

Цифры повисли в кабинете, как запах пороха после выстрела. Шестьсот километров. Три пушки. Это было быстрее, чем Bf-109E, быстрее, чем «Спитфайр», быстрее всего, что летало над Европой в тридцать девятом году.

— Двигатель существует?

— В опытном экземпляре. На стенде. Ресурс — сорок часов. До серии — не менее полутора лет.

Полтора года. Осень сорокового. Если повезёт. Если не повезёт — сорок первый, война, и И-185 всё ещё на бумаге. Именно так было в той истории, которую он менял: лучший советский поршневой истребитель, который опоздал.

— Продолжайте работу, — сказал Сергей. — Двигатель — отдельная тема. Я поговорю с наркоматом. Но И-180 — не бросать. Ни в коем случае.

Поликарпов кивнул — сдержанно, но в глазах за стёклами очков мелькнуло облегчение. Он боялся, что ему прикажут выбирать: или серийная машина, или перспективная. Сергей не заставил выбирать.

⁂

— Александр Сергеевич. Ваша очередь.

Яковлев встал — быстро, пружинисто, как человек, который ждал этого момента. Папка раскрылась: один лист, один чертёж, один самолёт.

— Истребитель И-26, товарищ Сталин. Одномоторный, одноместный, с двигателем жидкостного охлаждения М-105.

Чертёж был простым — нарочито простым. Никаких излишеств, никаких сложных обводов, никаких решений, требующих высокой квалификации рабочих. Фюзеляж — сварная рама из хромансилевых труб, обшитая фанерой и полотном. Крыло — деревянное, с фанерной обшивкой. Шасси — убирающееся, но простой конструкции.

— Скорость?

— Расчётная — пятьсот семьдесят на высоте пять тысяч. Вооружение — пушка ШВАК через полый вал редуктора и два пулемёта ШКАС.

Медленнее И-185. Медленнее И-180. Но — и тут было главное — проще. На порядок проще.

— Сколько времени от чертежа до опытного экземпляра?

— Шесть месяцев, товарищ Сталин. Если получу завод.

Поликарпов сидел неподвижно. Его лицо — сухое, замкнутое — не выражало ничего, но Сергей знал, что стоит за этим спокойствием. «Король истребителей» смотрел, как молодой конструктор, годящийся ему в сыновья, предлагал машину, которая уступала И-180 по характеристикам, но превосходила по главному параметру войны: по технологичности. По способности быть построенной в тысячах экземпляров на обычных заводах обычными рабочими.

— Завод получите, — сказал Сергей. — Какой именно — решим. Продолжайте.

⁂

Лавочкин раскрыл тетрадь.

— Товарищ Сталин, у меня нет чертежа. Есть расчёты.

Он говорил медленно, подбирая слова, как каменщик подбирает кирпичи — каждый на своё место.

— Проблема дюраля. Его не хватает — и не будет хватать. Мы строим бомбардировщики, строим И-180, скоро начнём И-26. Всё из дюраля. Запорожье, Каменск-Уральский, Ступино — три завода на всю страну. Этого мало.

— Предложение?

— Истребитель из дельта-древесины.

Пауза. Яковлев поднял бровь. Поликарпов снял очки — на этот раз не от волнения, а от удивления.

— Из дерева?

— Не из дерева. Из дельта-древесины — берёзовый шпон, пропитанный бакелитовой смолой под давлением. Прочность — как у дюраля. Вес — тяжелее, но терпимо. Главное — сырьё. Берёза растёт по всей России. Смолу делают на химзаводах. Ни грамма алюминия.

Лавочкин открыл тетрадь и начал читать цифры. Прочность на разрыв. Модуль упругости. Удельный вес. Огнестойкость — выше, чем у обычной древесины, ниже, чем у металла. Стоимость квадратного метра — втрое дешевле дюраля.

Сергей слушал и вспоминал. ЛаГГ-3 — «лакированный авиационный гарантированный гроб», как будут шутить лётчики. Тяжёлый, неповоротливый, уступавший «мессершмиттам» в скорости и маневренности. Но — построенный тысячами. Из берёзы и смолы, на мебельных фабриках, руками столяров, которые никогда не видели дюраля. А потом Лавочкин переделает его, поставит звёздочный мотор — и деревянный «гроб» станет Ла-5, одним из лучших истребителей войны.

— Семён Алексеевич, — сказал Сергей, — мне нравится ваш подход. Дюраль — узкое горлышко, и вы нашли обход. Но я хочу знать: какой двигатель?

— М-105, товарищ Сталин. Тот же, что у Яковлева.

— Скорость?

— Расчётная — пятьсот пятьдесят.

Медленнее И-26. Медленнее И-180. Но — из берёзы. Сергей взвесил это в уме. Каждый из трёх истребителей занимал свою нишу: И-180 — лучший по характеристикам, но капризный в производстве. И-26 — компромисс, простой и надёжный. ЛаГГ — страховка, на случай если дюраль кончится. А он кончится.

— Финансирование получите. Рабочий проект — к лету. Прототип — к осени.

Лавочкин закрыл тетрадь. Его тяжёлое лицо не изменилось, но пальцы на переплёте чуть разжались — верный знак, что напряжение отпустило.

⁂

— Сергей Владимирович.

Ильюшин достал папку из-под мышки. Положил на стол. Раскрыл.

Чертёж был не похож ни на один из предыдущих. Самолёт — низкоплан, одномоторный, с толстым, почти бочкообразным фюзеляжем и коротким, хищным носом. Но главное отличие было не в обводах. Оно было в штриховке — той самой штриховке, которой на авиационных чертежах обозначают бронеплиты.

— Бронированный штурмовик, — сказал Ильюшин. — Двигатель Микулина, жидкостного охлаждения — форсированный вариант, который Александр Александрович сейчас доводит. Экипаж — один. Бронекапсула вокруг двигателя и кабины — от четырёх до двенадцати миллиметров. Вооружение — две пушки ШВАК, два пулемёта ШКАС, восемь реактивных снарядов, четыреста килограммов бомб.

— Зачем броня? — спросил Яковлев. Вопрос был искренним — истребителям броня не нужна, истребители защищает скорость.

— Потому что штурмовик работает на бреющем, — ответил Ильюшин. — Над окопами, над колоннами, над переправами. На высоте пятьдесят метров. Его обстреливают из всего — из винтовок, пулемётов, зениток. Без брони — одна-две атаки, и самолёт на земле. С бронёй — десять атак. Двадцать. Возвращается с дырками, латается за ночь и снова летит.

Сергей смотрел на чертёж и молчал. Он знал, что этот самолёт станет самым массовым боевым самолётом в истории. Тридцать шесть тысяч штук. «Чёрная смерть» — так его назовут немцы. «Летающий танк», «горбатый» — так назовут свои. Ил-2 изменит тактику воздушной войны на Восточном фронте — не потому что будет лучшим в мире, а потому что будет делать то, что не может ни один другой самолёт: утюжить передовую, жечь танки, рвать мосты и колонны, висеть над полем боя часами, принимать на себя сотни пуль и возвращаться.

— Сергей Владимирович, — сказал Сергей, и голос его звучал иначе, чем прежде — тише, жёстче, — этот самолёт нужен армии, как воздух. Буквально — как воздух. Сроки?

Ильюшин позволил себе едва заметную улыбку — первую за всё совещание.

— Опытный экземпляр — осенью. Если получу двигатель.

— Двигатель получите. Что ещё нужно?

— Конструкторы. Двадцать инженеров. И стенд для испытаний бронекорпуса — отстрел из всех калибров до двадцати миллиметров.

Сергей записал в блокнот — быстро, размашистым почерком Сталина, который он освоил за три года и который теперь ложился на бумагу автоматически, без усилия. Стенд. Конструкторы. Двигатель.

— Будет, — сказал он. — Всё будет.

⁂

Совещание длилось два часа. Когда оно закончилось и конструкторы ушли — один за другим, с интервалом в полминуты, как вошли, — Сергей остался в кабинете.

На столе — четыре чертежа. Четыре самолёта. Четыре ответа на один вопрос: чем воевать в сорок первом?

И-180 Поликарпова — лучший по характеристикам, но хромает на конвейере. И-26 Яковлева — проще, дешевле, быстрее в производстве. ЛаГГ Лавочкина — из дерева, страховка от дефицита алюминия. Ил-2 Ильюшина — другой класс, другая задача, другая война.

В Советском Союзе тридцать девятого года конструкторов стравливали: победитель конкурса получал всё, проигравшие — ничего. Один самолёт на все задачи, одно КБ на всю страну. Логика плановой экономики — концентрация ресурсов. Логика, которая в мирное время выглядела разумной, а в военное — убивала.

Сергей не собирался стравливать. Ему нужны были все четыре.

Потому что война не выбирает. Война берёт всё, что есть, — хорошее и плохое, дорогое и дешёвое, дюралевое и берёзовое. И побеждает тот, у кого есть чем заменить сбитое, разбитое, сожжённое. Не один лучший — много разных. Не идеальное — достаточное. Достаточное и много.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

— Товарищ Сталин, следующее совещание через сорок минут. Нарком боеприпасов.

(Наркомат боеприпасов был создан 11 января 1939 года.)