Ведьмы пленных не берут

Глава 22

Утро в «Уютном тупичке» не было ни мирным, ни тихим. Его не будили птицы, их здесь попросту не было. Его будила тишина. Та самая, густая, внимательная, которая нависала над развалинами, как одеяло. Туман за стенами не рассеялся, а лишь посветлел. Он превратился из молочной стены в грязноватую, светящуюся пелену. Холод просочился сквозь щели в стенах и пробрал до костей. Пока мы отдыхали, дрова в камине почти полностью прогорели.

Я проснулась от того, что Тень, забравшийся ко мне под плащ, тыкался холодным носом в подбородок. Ратиэль уже сидел у почти погасшего очага, который чадил едва заметной, белой струйкой. Он смотрел на пламя, его лицо было сосредоточенным и бледным в призрачном свете.

— Спал? — спросила я, с трудом разгибая онемевшие от отдыха в неудобной позе суставы и мышцы.

— Нет, — ответил он, не отрывая взгляда от огня. — Слушал. Оно затихло, но не ушло. Стоит за порогом восприятия. Ждёт.

— Оно — это эхо-песня. Вопрос, застывший в камнях: «Где она?», — уточнила я, чтобы понять, что правильно поняла своего барда.

— Да, Габри.

Я подошла к камину, протянула руки к теплу, которого почти не было.

— Значит, пора искать ответы, а не ждать, когда они сами явятся с очередным кроликом, — заявила я, стараясь вложить в голос больше бодрости, чем чувствовала. — План на сегодня: погреб и комната наверху. Сначала погреб. Там могут быть запасы, которые не тронула плесень или что-то поинтереснее.

Ратиэль кивнул, наконец, оторвав взгляд от огня.

— И стражей нужно как-то… задобрить. Или хотя бы обозначить наши намерения. Они не враги, но их терпение не бесконечно.

— Значит, предложим сделку, — сказала я, доставая из сумки последний кусок дорожного хлеба и деля его пополам. — Мы не трогаем их, они не трогают нас. В идеале — охраняют и помогают. Хотя бы тем, что не будут пугать будущих гостей до полусмерти.

— Будущих гостей, — он усмехнулся, принимая свою половину. — Ты уже планируешь открытие.

— Всегда, — парировала я. — Иначе, зачем всё это? Просто чтобы сидеть на развалинах и слушать грустные песни?

Мы позавтракали в молчании, запивая чёрствый хлеб водой из моей дорожной фляжки. Еда, подаренная стражем-добытчиком, лежала в стороне, завёрнутая в большой лист. Есть её пока не стали. Хотя мясо прекрасно пропеклось в специальном нижнем отделении в топке камина. Хозяева корчмы были на удивление практичны и поражали своеобразной смекалкой. Не из страха отравы, а из какого-то суеверного уважения. Это был не просто ужин, а жест. Его значение нам ещё предстояло понять.

Первым делом мы направились погреб. Лестница, ведущая в чёрный провал на кухне, выглядела ещё более зловеще при дневном свете. Доски были трухлявыми, ступени проваливались под весом взгляда.

— Магия полёта у нас в арсенале есть? — поинтересовалась я, глядя вниз в глухую тьму.

— Вне временного кармана — да, — ответил Ратиэль. — Здесь… не уверен. Но есть старое доброе заклинание «крепкая верёвка».

Он достал из своего походного мешка аккуратно свёрнутый тонкий, но прочный канат из сплетённых волокон, похожих на шёлк, но упругих, как стальные жилы. Эльфийское изделие. Он привязал его к массивной, уцелевшей балке у входа, проверил узел и бросил конец в провал. Тот бесшумно исчез в темноте.

— Давай я первая, — предложила я. — У меня световой шар, и… Если там что-то на меня прыгнет, у меня быстрее сработает защитный свиток.

Он хотел возразить, но лишь кивнул. Практичность перевела чашу весов над бардовским гонором.

Я активировала шар света, взяла верёвку и начала спускаться. Доски скрипели и прогибались, но выдержали. Воздух с каждым шагом становился холоднее, гуще и пахнул не плесенью, а… металлом. Старым железом. Ещё чем-то сладковато-приторным, знакомым любому, кто имел дело с древними артефактами. Пылью распавшихся чар.

Через десять футов мои ноги нащупали твёрдый, каменный пол. Я соскочила с верёвки, подняла шар света над головой и замерла.

Это был не погреб, а лаборатория учёного. Помещение оказалось просторным, вытянутым в длину. Сводчатый потолок, сложенный из того же тёмного камня, что и весь дом, был покрыт паутиной, но цел. Вдоль стен стояли массивные дубовые столы, заваленные приборами, которые я узнавала с трудом: реторты странной формы, тигли, испещрённые потрескавшимися рунами, наборы стеклянных трубок, оплетённые серебряной проволокой. На полках в беспорядке лежали книги, свитки, сверкающие кристаллы, помутневшие от времени, и склянки с засохшим содержимым.

Центром комнаты был не стол. Там, прямо под люком, через который я спустилась, находился пьедестал. Невысокий, из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. И на нём лежала одна-единственная вещь.

Кинжал.

Не боевой, а ритуальный. Лезвие было изготовлено из тёмного, почти чёрного металла, испещрённое тончайшей, словно паутина, серебряной насечкой. Рукоять из слоновой кости, пожелтевшей от времени, но не тронутой тленом. На её навершии был вырезан символ: стилизованная ветка омелы, обвитая змеёй. Знак, который я видела лишь в самых старых гримуарах, посвящённых древним Ковенам Севера.

Я не успела сделать и шага, как услышала шорох. Ратиэль спустился следом. Его взгляд скользнул по лаборатории, задержался на пьедестале. Его лицо исказилось не то чтобы страхом, а… глубоким, почти физическим отторжением.

— Не трогай его, — его голос прозвучал резко, непривычно жёстко.

— Я и не собиралась, — ответила я. — Но… ты знаешь этот символ?

— Знаю, — он медленно подошёл ближе, но не к пьедесталу, а к одному из столов, где среди хлама лежал полураскрытый, массивный фолиант в кожаном переплёте. — Это знак Марвалского Ковена. Одного из самых древних и закрытых. Они… не любили чужаков. Специализировались на заклятьях, проклятьях и ритуалах, связанных с душами, памятью и… привязкой.

Он осторожно, кончиками пальцев, перевернул страницу фолианта. Пергамент был исписан изящным, чётким почерком. Но не на всеобщем, а на древнем эльфийском диалекте, который использовали маги-теоретики.

— Здесь… записи, — пробормотал он, вглядываясь. — Исследования. «О природе песенной магии…», «Способы закрепления эмоционального резонанса в материальных объектах…» Боги, они… они изучали бардов. Моих предков. Как явление.

Холодный комок сжался у меня в желудке. Лаборатория, кинжал с символом Ковена, исследования бардовской магии… Скелет эльфийской ведьмы наверху, запертой в комнате с ритуальным кругом.

— Ратиэль, — тихо сказала я. — Твоя «она»… Она была не просто возлюбленной твоего предка. Она была ведьмой Марвалского Ковена. Дама эта здесь что-то делала. Что-то, что связано с его песней и с этим местом.

Он оторвался от книги и посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря. Боль от предательства, ярость, жажда понять.

— Она его предала, — прошептал он. — Или… или пыталась спасти? Заперлась в комнате, провела ритуал… Может, чтобы остановить то, что сама же начала?

В этот момент эхо-песня вернулось.

Оно не звучало в ушах. Оно ударило. Волной сжатого воздуха, наполненного тем же вопросом, но теперь в нём была не тоска, а ярость. «ГДЕ ОНА?» — пронеслось по камням, заставив содрогнуться стены лаборатории. С полок посыпалась пыль, задребезжало стекло.

— Оно почуяло связь! — крикнул Ратиэль, хватая меня за руку. — Кинжал! Символ! Оно чувствует её присутствие!

В темноте в дальнем углу лаборатории что-то зашевелилось. Не тень. Не страж. Что-то, что состояло из сгустков того самого, сладковатого запаха распавшейся магии и древней ненависти. Оно медленно поднималось, принимая бесформенные, пугающие очертания.

Наше расследование только что перешло на новый уровень. Мы нашли не ответы, а детонатор. И теперь нам нужно было либо обезвредить его, либо бежать.

Только бежать было некуда. «Уютный тупичок» стал нашей ловушкой и нашим единственным шансом на спасение.

Сгусток ненависти и старой магии поднимался из угла, не спеша, словно пробуждаясь от долгого сна. Он не имел глаз, но мы чувствовали его внимание. Тяжёлое, липкое, полное немого вопроса, который уже звучал в камнях. «Где она?».

— Не двигайся резко, — прошептал Ратиэль, его пальцы всё ещё сжимали моё запястье. — Оно реагирует на движение и на магию.

Я замерла, но световой шар над моей ладонью продолжал излучать ровный свет. Существо, или то, что им являлось, повернулось в нашу сторону. Его форма колебалась, то напоминая гигантскую слизнеобразную массу, то распадаясь на клубы чёрного, блестящего на свету пара. От него исходил холод, пронизывающий кости глубже, чем утренний туман.

— Эхо материализуется, — пробормотал Ратиэль. — Песня ищет выход и находит его в остатках её чар… вещах.

Он медленно, с преувеличенной осторожностью, отпустил мою руку и поднял свои ладони вверх, демонстрируя, что они пусты.

— Мы не враги, — сказал он, и его голос зазвучал иначе. Не бардовским напевом, а низким, ровным, успокаивающим тоном, каким говорят с диким зверем. — Мы здесь, чтобы понять. Чтобы закончить то, что осталось незаконченным.

Сгусток замер. Ярость, исходящая от него, казалось, на секунду дрогнула, сменившись тем же недоумением, что было в самой песне.

— Она ушла, — продолжал Ратиэль, делая крошечный шаг вперёд, становясь между мной и существом. — Давно, но дело осталось. Её выбор. Возможно… ошибка или жертва. Мы не знаем. Помоги нам понять.

Из сгустка донёсся звук — не скрежет, а нечто похожее на шелест старых страниц, переворачиваемых невидимой рукой. Потом в потолок умчался обрывок мелодии. Те самые два аккорда, но искажённые, перекрученные болью. Они прозвучали в самой лаборатории, заставив задрожать стеклянные колбы на полках.

— Он пытается… общаться, — сказала я, не сводя глаз с колеблющейся массы. — Через песню. Только она сломана.

— Тогда нужно её починить, — Ратиэль медленно опустил одну руку к лютне, всё ещё висящей у него за спиной. — Я попробую ответить. Войти в резонанс, но… Если я сорвусь… если оно воспримет это как угрозу…

— Не волнуйся, прикрою, — уже держала наготове свиток с «тенью в плену».

Не самое изящное решение, но на случай, если это нечто кинется на нас, десятиминутная слепота даст фору.

Ратиэль кивнул, снял лютню и, не отводя взгляда от существа, коснулся струн. Он не запел. Он извлёк один-единственный, чистый, протяжный звук. Ноту, которая вибрировала в плотном воздухе лаборатории, стараясь найти общую частоту с тем, что звучало из сгустка.

Существо содрогнулось. Его очертания стали чуть чётче. Теперь в них угадывалось нечто длинное, змеевидное, с множеством бледных, полупрозрачных щупалец-отростков, колышущихся в такт вибрациям. Оно издало новый звук. Словно скрип пера по пергаменту.

Ратиэль ответил, изменив тон, добавив лёгкий, минорный переход. Его лицо было искажено усилием, на лбу выступил пот. Он не сочинял новое. Просто слушал и пытался дополнить, как музыкант, подбирающий аккомпанемент к чужой, давно забытой всеми мелодии.

Внезапно я заметила изменения. Не в существе. В воздухе вокруг пьедестала с кинжалом.

От рукояти из слоновой кости, от той самой резной омелы со змеёй, потянулись тончайшие, серебристые нити света. Они заколебались, словно паутина на ветру, и потянулись к Ратиэлю, к его лютне, к звукам.

— Ратиэль, смотри! — прошептала я.

Он видел. Его глаза расширились, но пальцы не дрогнули. Он продолжал играть, теперь уже внятное, грустное, эльфийское арпеджио. Базовую основу для многих старых баллад.

Серебряные нити коснулись грифа его лютни, и в тот же миг я увидела яркий образ. Не мой. Чужой, болезненный, как вспышка внезапной боли.

Женщина. Эльфийка. Необычайной, холодной красоты, с волосами цвета воронова крыла и глазами, как зимнее небо. Она стоит в этой самой лаборатории, но она полна жизни. Что-то торопливо пишет в той самой книге. Её губы сжаты в тонкую, решительную линию. На ней не платье, а практичные кожаные одежды мага-полевика. Она оборачивается. Смотрит на дверь. В её взгляде не любовь. Читается страх, решимость и бесконечная скорбь.

Образ сменился другим.

Тот же кабинет наверху. Она стоит внутри начерченного круга. Круг уже активирован, он светится изнутри багровым. В руках у неё тот самый кинжал. Она смотрит на дверь, за которой слышен чей-то голос. Мужской, полный ужаса и мольбы. Она качает головой. Слёз нет. Есть только та же стальная решимость. Она подносит кинжал к своему запястью…

Обрыв. Резкая, режущая боль в висках. Серебряные нити погасли. Ратиэль вскрикнул и отшатнулся, будто его ударили током. Лютня вырвалась из его рук и с глухим стуком упала на каменный пол.

Существо в углу взревело. Теперь это был уже не шелест, а настоящий рёв, полный такого отчаяния и ярости, что стены задрожали по-настоящему. Оно рванулось прямо к пьедесталу.

— Нет! — закричал Ратиэль, но было поздно.

Сгусток тьмы и старой магии накрыл чёрный камень и поглотил кинжал. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Потом из центра сгустка брызнул ослепительно-белый свет. Через вздох прозвучал голос. На этот раз ясный, чёткий, женский. Он прозвучал на древнем эльфийском, но смысл был понятен и без перевода.

— Прости… Прости, Аэларин… Я должна была… Остановить его… Остановить их всех…

Свет погас. Сгусток рассыпался в прах, который осел тонким слоем пепла на пол. Кинжал лежал на пьедестале, целый и невредимый. Только теперь его лезвие было… чистым. С него исчезла та самая серебряная насечка. Он стал просто обычным куском тёмного металла.

В лаборатории стало тихо. Давления «эха» больше не было. Дышать стало легче.

Ратиэль стоял, тяжело дыша, опираясь руками о стол.

— Что… что это было? — выдохнул он.

— Откровение, — тихо ответила я, подходя к пьедесталу и глядя на кинжал, но не прикасаясь к нему. — Её последняя мысль. Последний акт искупления. Она не предала его, Ратиэль. Она… пожертвовала собой, их любовью и будущим, чтобы остановить кого-то или что-то. «Их всех»…

Я повернулась к нему. Его лицо было пепельно-серым.

— «Их всех»… — повторил он. — Марвалский Ковен? Они что-то задумали. Что-то, связанное с бардовской магией. И она, будучи одной из них, узнала. Попыталась предотвратить. А мой предок… любил её. Он пришёл сюда, чтобы спасти её и застрял в своей незаконченной песне, когда понял, что не успел.

Он поднял голову, и в его глазах горел уже не шок, а холодное, ясное пламя.

— Теперь мы знаем вопрос и часть ответа. Но нам нужно знать всё. Что именно они планировали? Остановила ли она их? И… — он посмотрел на лестницу, ведущую наверх, — что за «печать» она наложила на себя в той комнате? Чтобы сдержать что? Саму себя после ритуала? Или… то, что могло вырваться наружу?

В этот момент сверху, из главного зала, донёсся звук. Не скрип и не шлепок. Громкий, нарочито-весёлый и до боли знакомый женский голос.

— Эй, там, внизу! Вы вообще живы? Или призраки уже успели вас загрызть и присвоить ваши симпатичные задницы? По лестнице ходить нельзя, я проверила. Вылезайте, пока я не передумала вас вытаскивать!

Это был голос Главы Малварского Ковена колдуньи Клеймии. Только моё ведьмино чутьё настоятельно рекомендовало не отвечать и не издавать ни единого шороха. В моих ушах раздался мужской шёпот:

— Затаись, ведьма. В твоём Ковене много мрачных и кровавых тайн, но ты не имеешь к ним никакого отношения. Мой потомок слишком любит тебя, чтобы позволить ему потерять свою вздорную невесту, — рядом с камином проступила фигура высокого и до ужаса похожего лицом на Ратиэля эльфийского менестреля. — Помоги нам с моей возлюбленной завершить неприятные дела прошлого. Тогда мы сможем получить шанс снова стать живыми и прожить вместе много счастливых веков.