Ресурс

Глава 7

Новый год здесь отмечался куда скромнее, чем Рождество. Отчим или, скорее, маменька устроила очередной бал, примерно с середины которого мы с Наташей удрали и поехали кататься на снегоходе, так что приятель отчима мог увидеть механизм в действии. За фейерверками мы наблюдали со стороны. Ни Митя, ни Валерон к нам не присоединились. Валерон вообще на меня как на идиота посмотрел — мол, столько вкусной еды, а ты куда-то упиливаешь. Сам он шнырял между гостями, постоянно выпрашивая вкусняшки и тут же их сжирая. Что касается Мити, то он продолжал воспитывать Мотю, при этом к концу занятий совершенно зверея. Даже его железная невозмутимость при общении с Мотей давала трещину, а в механическом голосе появлялись эмоции. И все же кое-каких результатов ему удалось добиться: Мотя вела себя намного приличнее и научилась читать по слогам.

При этом Ниночке и маменьке Мотя нравилась куда больше Мити. Отчим же намекал, что режущие предметы для паучихи явно лишние, а вот что касается зеркала, то о нем можно и подумать. Как и о расческе. Честно говоря, я уже склонялся к тому, чтобы рассмотреть это предложение, после того как Мотя, щелкая клинками, выгнала Глашу из Ниночкиной комнаты, хотя там надо было всего лишь убраться. На вопрос, зачем она это сделала, Мотя невозмутимо ответила, что горничная показалась ей подозрительной. Подозрительной она казалась и мне, а урона никакого Мотя не нанесла, так что, возможно, паучиха была не столь глупа, как показывала. А зеркальце ей можно сделать съемным на манипулятор, второй справа или слева. И метелку для смахивания пыли приспособить, если уж паучиха другим убирать не дает.

Над этим вопросом я собирался подумать, но уже после экзаменов. Поскольку у меня их меньше, чем у Наташи — ей нужно сдавать всё, а мне только три пересдавать — то и займусь, когда она будет занята, а я уже отстреляюсь. Сейчас же думать ни над чем не хотелось. Мы стояли и любовались зрелищем.

— Красиво как, — сказала Наташа.

— Красиво, — согласился я.

Фейерверки действительно со стороны смотрелись здорово, а еще относительно тихо и безопасно. Конечно, фейерверки пускались специально с высот рядом с городом, но об опасности данного действия предупреждали даже в газетах, которые я читал перед вылетом в Верх-Иреть. Не проходило ни одного года без того, чтобы что-то куда-то не падало, поджигая здания, или вообще не взрывалось с жертвами или без оных. Статьи призывали к аккуратности и бдительности. Некоторые вообще предлагали отказаться от этой пагубной традиции, но народ нуждался в зрелищах, им его и давали.

— Тебе Надежда Павловна уже жаловалась на Мотю?

— Ты про то, что она угрожала Глаше?

— Да, про это.

— Мотя сказала, что Глаша ей не нравится. Наверное, была какая-то причина.

— Если честно, она мне тоже не нравится. Ведет себя странно. Как будто она не прислуга, а поставлена над нами надзирать, — неожиданно поделилась со мной Наташа. — В ее поведении проскакивает какое-то странное пренебрежение. Рядом с ней начинаю чувствовать, что в этом доме лишняя и вообще не на своем месте.

— Это не наш дом. Осталось перетерпеть самую малость — и мы уедем, — напомнил я. — Маменька тебя не сильно напрягает?

— Она хорошая, но ее слишком много, — призналась Наташа. — Мне иногда кажется, что она воспринимает меня куклой, которую можно нарядить на свой вкус и показать подругам, чтобы те пришли в восторг. Или обзавидовались.

— Так есть чему завидовать, — намекнул я.

— Ты про мое происхождение?

— При чем тут происхождение? — удивился я. — Сама же говоришь, что маменька из тебя делает красивую куклу. Ключевое слово «красивую». Куклу из тебя при всем желании не сделаешь — ты для этого слишком живая.

— Про красивую я не говорила, — запротестовала она.

— Тогда, выходит, я сам добавил?

— Выходит, — усмехнулась она.

— Так это же все равно правда.

— Ой, только не надо врать мне в глаза.

— С чего ты взяла, что я вру? — возмутился я.

— С того… — она нахмурилась и сказала: — Поехали обратно. Поздно уже, спать пора и вообще.

— Вообще что?

— Ничего.

Настроение у нее испортилось, хотя я вроде ничего такого и не сказал, лишь пытался поддержать в ней уверенность в себе. Внешность осталась для Наташи болезненной темой, хотя даже ее мать признала, что расставание с Куликовыми пошло девушке на пользу. Может, Глаша чего-то ляпнула? Такого, что понялось строго определенным образом? То-то Наташа обмолвилась, что горничная ей не нравится. Или не понравилась чисто на интуитивном уровне? В женской психологии черт ногу сломит.

Такими темпами не только Митя озвереет, но и я. Одному Валерону здесь хорошо: подкармливают бедную голодную собачку все, кому он попадается на глаза. Очень уж умело он умел притворяться.

Когда мы вернулись, бал был близок к завершению, а часть гостей разъехалась. В зал мы не заглянули, отправились сразу к себе в комнату, где обнаружились и Валерон, и Митя. И первый, и второй напряженно уставились на открывающуюся дверь, явно собираясь в случае чего дать деру.

— От кого прячемся? — спросил я, запирая за собой дверь.

— Железный от Моти, а я так вообще ни с кем не хочу общаться, — сказал Валерон и громко икнул, сразу же прикрыв рот лапой.

— Обожрался? — предположил я. — У тебя же еда по отдельной графе проходит и в хранилище не попадает?

— Переработаю, — гордо сказал Валерон и опять икнул. Ик получился настолько могучий, что подбросил собачье тельце над кроватью.

— Он так уже минут двадцать летает, — сообщил Митя. — Но в воздухе удержаться ни разу не смог.

— Ничего. Ик. Скоро утрамбуется, — оптимистично заявил Валерон. — Еще минут тридцать — и я приду в норму. Ик.

На этом ике его опять подбросило. Я заволновался, потому что оптимизма помощника не разделял, зато был уверен, что лечением таких магических существ никто не занимается.

— Может, тебе рвотного дать или слабительного? — предложил я. — Чтобы выгнать из организма лишнее.

— Сдурел? — Валерон насупился. — Ик. У меня нет лишнего, есть неусвоенное. Оно потихоньку усваивается.

— Не надо было жадничать, — сказал Митя. — Сейчас и сам спать не сможешь, и другим не дашь.

— А если в бесплотное состояние перейти? — предложил я.

— Выбивает при первом же ике, — ответил Валерон, что и продемонстрировал, сразу же уйдя в невидимость и через минуту оттуда вылетев. — Так что только естественным путем.

— Может, живот погреть? — участливо предложила Наташа.

— Боюсь, это не поможет. Лишнее у Валерона точно не в животе.

Валерон подтвердил это жалобным иканием.

— Нечего было попрошайничать. Всех гостей обошел?

— Тех, кто не жадный, — вздохнул Валерон, опять икнул и прижал к животу лапы со страдающей миной. — Кто виноват, что всё было такое вкусное?

— Ты, конечно. Нужно же хоть немного волю развивать.

— Зачем мне развивать волю, если это не является моей целью? Моя цель — накопить как можно больше энергии.

— Через боль и страдания? Так копится лучше?

— А хоть бы и так. — Его опять подбросило, но, как мне показалось, уже ниже. — Главное — результат. И потом, я не страдаю, а испытываю неудобства.

— Страдать должны другие, — сказал Митя.

— Может, его в купель? — предложила Наташа.

— Точно, в купель, — оживился Валерон, подлетевший в воздух на очередном ике. — Купель мне поможет. Только нужно быстро провернуть, чтобы маменька Петра не видела. Она меня оттуда гоняет, представляете?

С горем пополам мы его дотащили до маменькиной ванны. Гости пока разъехались не все, так что полчаса у нас должно было быть. Управились мы даже за двадцать минут. Купель Макоши действительно подействовала на преобразование Валероном вкусной еды в энергию. Минут пять он еще подлетал в воздух, с шумом плюхаясь и разбрызгивая воду по всей ванной, потом минут пять только подергивался, а оставшиеся десять просто лежал, наслаждаясь теми непередаваемыми ощущениями, которые дарила купель. Даже жалко его было вытаскивать, но внезапно он сам опасливо высунул нос из-за бортика, огляделся и ушел в бесплотное состояние, уже больше ничем из него не выбиваемый.

— Вы решили вдвоем принять ванну? — раздался голос маменьки. — Как романтично… Но вам вдвоем будет неудобно. Петя, эта ванна слишком маленькая для двоих, ты должен сделать побольше.

— Я подумаю над этим, — сказал я, быстренько отключая артефакт, чтобы вода из него ушла.

— Подумай. Должно быть разнообразие моделей, а то даже неудобно предлагать всего один вариант.

— Все равно покупателей нет.

— Есть, — недовольно надула губы маменька, — но они хотят купить дешевле, чем мы можем себе позволить продать.

— Это не покупатели, это нищеброды. Тебе нужно предлагать тем, кто реально может заплатить такие деньги, а не тем, кто только хочет заиметь артефакт, — сказал я, подпихивая Наташу на выход. Все же Валерон знатно нас подставил. Услышал же, что маменька приближается, мог бы предупредить, а не слинять внаглую.

— В следующий раз запирайте дверь, — прокричала нам вслед маменька, когда мы выскочили в коридор, напрочь проигнорировав мое мнение о платежеспособности тех, кому она пытается продать купель.

Когда мы вернулись к себе, Валерон старательно притворялся спящим, разве что не храпел от усердия. Советом маменьки я пренебрегать не стал и дверь в этот раз тщательно запер, после чего сказал:

— Валерон, спальник выплюнь и спи дальше.

Помощник, не открывая глаз, чихнул, и спальник толстеньким, но мягким снарядом полетел в мою сторону с хорошей такой скоростью. Увернись я — грохоту было бы…

— Он не спит, а притворяется, — сообщил Митя, как будто никто этого не понял.

— Я не притворяюсь, я усваиваю энергию через боль и страдания, — голосом умирающего сказал Валерон.

— То есть после купели стало хуже? — спросила Наташа. — Тогда купель противопоказана. Валерона туда больше не пускать.

Валерон аж на кровати подпрыгнул от возмущения и глаза открыл.

— Как это не пускать? Да что вы за люди такие? Единственная радость в жизни — и той пытаетесь лишить.

— Если тебе от этой радости хуже, то лишать надо однозначно, — подыграл я супруге.

— Лучше, — недовольно ответил Валерон. — Видите же, не икаю больше. Мне сейчас только выспаться нужно, и всё.

Он широко зевнул, чуть при этом не вывернувшись наизнанку, и скрутился в комочек на подушке, постаравшись занять как можно меньше места. Ничего, за ночь развернется и начнет спихивать с кровати лишнюю, с его точки зрения, Наташу. Он, конечно, намного мельче, но на силе это почти не отражается. А если отражается, то страшно представить, что было бы, воплотись он правильно, как рассказывал — в огромного трехголового пса. Хотя, узнав Валерона поближе, я начал сомневаться, что эта версия правдива. Любил помощник прихвастнуть в том, что касалось его самого.

Поэтому подушку с Валероном я с кровати снял и перенес на кресло в углу.

— Понятно. Я в ссылке, — со всем доступным ему трагизмом простонал Валерон.

— Хочешь, я рядом с тобой посижу? — предложил Митя.

— Даже железный болван более участливый, чем ты, Петя, — намекнул Валерон и добавил: — Митя, мне тебя не хватало в Святославске.

— Я не болван, — оскорбился Митя и повернулся к Валерону спиной. Читать он устроился около окна.

Валерон покрутился, покрутился, но благоразумно решил больше ничего не говорить и притворился спящим. Ночь, на удивление, прошла спокойно, зато с утра к нам притащилась Мотя с требованием сделать ей зеркало и расческу под манипуляторы. Именно с требованием, а не с просьбой.

— Иначе я непременно проговорюсь, что мелкая собака на самом деле разговаривает, — заявила она.

Я так был поражен этой попыткой шантажировать, что даже не сразу сообразил, что ответить. Спас меня Митя, заявив:

— Поскольку никто этого не подтвердит, то все решат, что у тебя начались проблемы с управляющим модулем. Юрий Владимирович к безопасности относится серьезно, поэтому тебя разберут на запчасти и сделают кого-нибудь поумнее.

— Меня? Меня нельзя разбирать. Я же красивая, — уверенно сказала Мотя.

— Этот корпус уже использовался, — безжалостно сообщил ей Митя. — И владелица той версии была настолько ею недовольна, что разрубила пополам. Наверное, корпус несчастливый. Если тебя разберут, корпус пойдет на переплавку.

Мотя испуганно прижала манипуляторы к месту, которое ей заменяло рот.

— Как меня разберут? Меня нельзя разбирать.

— Будешь представлять для Петра опасность — я первый скажу, чтобы тебя разобрали, — безжалостно сказал Митя.

Нет, я подозревал, что ему Мотя не нравится, но чтобы настолько…

— Я ни слова никому не скажу про Валерона, — затараторила Мотя. — Но можно мне все-таки зеркало. Ну, пожалуйста. Я же хорошая?

Поневоле задумаешься, не нанесла ли Мария Васильевна душевную травму прошлой паучихе настолько сильную, что травма перешла на эту.

— Я себя без зеркальца чувствую неполной, — продолжила ныть Мотя.

— Ты не можешь постоянно ходить с зеркальцем…

— Его можно сделать съемным, — предложила Мотя. — Но оно мне очень-очень нужно.

— Где я тебе зеркальце возьму первого января? — проворчал я, уже понимая, что придется ставить. — Все лавки закрыты.

— Я могу отдать свое, — предложила Наташа. — У меня есть еще одно в наборе, подаренном твоими родителями.

Причин откладывать модернизацию Моти не осталось, и я занялся этим сразу после завтрака, потому что понимал: иначе Мотя будет ходить и ныть, что ей нужно все очень срочно. Пока я занимался подготовкой новых насадок — а к зеркальцу я решил добавить еще и гребешок — Митя благородно взял Мотю на себя и продолжил ее учить читать. Мотя от обучения постоянно отвлекалась.

— Мне бы еще бантик сделать съемным, — заявила она внезапно, подойдя ко мне и подергав за штанину, чтобы я обратил на нее внимание. — И сделать к нему еще несколько, а то неприлично, что у меня нет смены.

— Мозгов ей нужно как-то добавить, Петь. Это куда актуальнее бантиков, — тявкнул Валерон. — Может, разобрать и переделать?

— Меня нельзя разбирать. Ниночка расстроится, — сразу сориентировалась Мотя, показывая, что она в критических ситуациях умеет думать быстро и находить решение.

— Не успеет расстроиться, Петр быстро сделает новую.

— Злые вы, — обиделась Мотя. — Я же хочу как лучше для всех.

— Для всех будет лучше, если ты помолчишь, а я сосредоточусь на работе, — заметил я.

Мотя закрыла низ своей головы передними лапами и бочком, бочком двинулась назад к Мите с его книжкой. Больше до окончания моей работы она не сказала ни одного громкого слова, только тихо шептала что-то Мите, а он ей столь же тихо отвечал, так что работа велась почти в идеальных условиях.

Крепеж я сделал быстро, но вставал вопрос, где на Моте делать место для хранения насадок. Потому что крепить что-то снаружи — портить внешний вид, к чему Мотя относилась ревностно. Значит, либо делать переносной контейнер, либо крепить внутри. Но внутри не так много места, да и при постоянном закрывании-открывании внутрь будет попадать слишком много пыли.

— Наташ, у тебя случайно нет ненужной косметички? — спросил я.

— Чего нет? — не поняла она.

— Чего-то типа большого кошелька, который Мотя могла бы использовать как сумку для хранения насадок.

— Да! — Мотя подпрыгнула и радостно застучала манипуляторами друг о друга. — Мне нужна сумка. Если уж бантиков недодали…

— На этот твой бантик можно крепить другие, — предложила Наташа компромисс. — И не только бантики, но и украшения.

Мотя впитывала каждое ее слово. Чувствую, скоро одной сумочкой дело не ограничится. Моте понадобится чемодан для хранения собственных вещей, поскольку пространственное хранилище я ей ставить не буду.

Когда счастливая паучиха ушла с Наташиным кошельком, в который я сложил насадки под переделанные манипуляторы, Наташа сказала:

— Знаешь, Петя, я подумала, что на нашу семью хватит одного Мити.

— Правильно, — поддержал Валерон. — Еще одну Мотю мы не вынесем. Мы-то уедем, а Беляевым с ней жить.