Призраки воды

7 Малколм

Ему кричат про палтуса. Малколм думает: господи, палтуса только не хватало.

Палтус.

— Черт его знает. Семьсот тысяч?

Су-шеф с неудовольствием смотрит на Малколма:

— Малк?

— Прости. Прости, прости. Дома кое-что случилось. Спроси, пожалуйста, шефа, мне надо разобраться с налогом на добавочную стоимость.

Су-шеф Андерс бросает на него сочувственный взгляд. Дома кое-что случилось?

Малколм внутренне содрогается от этой недомолвки — “дома кое-что случилось”. Его жена Натали умерла. Его странные дети остались без матери. Вопросы без ответа в странном красивом доме, который он даже не может покинуть. В доме, который он делил с Натали, ныне покойной. Да, у него, Малколма, совершенно точно дома кое-что случилось.

Малколм возвращается к себе в кабинет, подальше от лязгающего хаоса кухни. Думает о Натали, пытается не думать о Натали.

Поднявшись по лестнице, он толкает дверь и усаживается за стол. Сидя за этим столом, можно созерцать гавань Сент-Айвза от Смитонского причала до пляжа Портгвидден. Один из красивейших пейзажей города, и Малколм иногда развлечения ради прикидывает, сколько денег можно было бы выручить, продай он это место. Дом неминуемо поделят на несколько квартир — ну и пусть. Продажа дома принесла бы ему куда больше денег, чем приносит ресторан.

Но это означало бы продать еще один осколок Корнуолла приезжим.

Малколм не торопясь озирает открывающуюся за окном картину, испытывая рудиментарное удовлетворение, — вот они, наследственные владения. Когда рудники и земельные угодья истощились, его умные предки купили этот участок и такие же участки в Ньюлине и Фои[35] и начали оптовую торговлю рыбой — продавали сардину и отправляли в Лондон, бочками, миллиардами.

Но вот большая часть владений понемногу распродана и обращена в квартиры, чтобы можно было поддерживать жизнь в главном доме, а Малколм, последний представитель Тьяков, продает голодным лондонцам морского окуня, тушенного с лемонграссом и зеленым чили. И этот неустойчивый доход — причина головных болей, а голова у Малколма болит все чаще. Полагаться он может только на ренту от фермы, однако ферма приносит немного. Поэтому каждый день, вот как сегодня, он глядит на цифры, размышляя, не уменьшатся ли они за год, а тогда ему придется продать дом, они будут жить на эти деньги не один год, но продать он не может, они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны продавать Балду, этого никто не поймет, все станет известно, правда выплывет на свет божий, может быть, дело даже дойдет до суда.

И снова мир сгрудился вокруг него. Сообщения, имейлы, кухонные разговоры просачиваются в кабинет, из соседнего кабинета кричат:

— Малколм, у нас проблема с овощами, грузовик сломался на шоссе А30.

— Та официантка опять звонит, говорит, что заболела. Кого поставить на замену?

— Насчет палтуса, Малк…

— Да, уже звоню оптовикам насчет этого чертова палтуса!

Время идет — быстро и в то же время медленно. Не эта сторона бизнеса ему нравится. Придумывать что-то, обсуждать меню с шеф-поварами, менять интерьер в соответствии с временем года, просчитывать, как он откроет новый гастропаб в Портлевене[36], — вот это ему нравится, иногда даже очень.

Проходит полтора часа, Малколм наконец отрывается от бухгалтерских книг. Угасает редкий в ноябре солнечный день. Может, сделать перерыв, вернуться домой, к детям, — сегодня суббота. Ресторан проживет и без него, уж один-то день точно, а на вопросы пусть отвечает кто-нибудь другой.

Схватив телефон, пальто, ключи, он спускается по лестнице, сдает ресторан “Фал”, целиком и полностью, Андерсу, как же ему повезло найти Андерса, он умный и расторопный. Управленец в процессе становления. Потом Малколм перебегает задний двор и забирается в большую помятую “тойоту”, смотрит в интернете, что там на дорогах, и вздыхает. Карта сообщает, что единственное шоссе, ведущее из Сент-Айвза к Карбис-бэй, перекрыто из-за аварии, и если он поедет по одному из магистральных шоссе, ему понадобится час — два часа, чтобы одолеть десять миль до Пенуита, с севера на юг.

Значит, остаются дороги класса В[37]. Придется ехать другим путем, к Сент-Джасту[38], потом пересечь гранитный гребень Пенуита и медленно тащиться через фермерские угодья и пустоши.

Сообщения продолжают сыпаться, даже когда он смотрит на карту. Одно — насчет палтуса. Малколм мрачно усмехается. Выключает телефон, вставляет ключ в зажигание и оставляет Сент-Айвз позади.

Вскоре он уже в Сент-Джасте. Гранитные здания на маленькой площади. Малколм сбрасывает скорость, проезжая мимо часовой башни, накатывают воспоминания.

Именно здесь он встретил Натали. Наткнулся на нее, будто набрел на чудесный цветок, на обломок искристого пирита[39]. Она просто стояла там. Весенний первоцвет, который Малколм нашел под майским солнцем на этой скромной, но хорошенькой площади в Сент-Джаст-ин-Пенуите. Она стояла и улыбалась ему — прекрасная, темноволосая, красивая печальной красотой, исполненная внутреннего света. В руках у нее был завернутый в крафтовую бумагу пирог из “Уорренс”.

Натали.

Печаль поражает Малколма, чувство вины оглушает, как гром, заставляет закрыть всё помнящие глаза.

Он тогда сказал ей, что пирожки из “Макфад-денз” вкуснее, чем эти. Она взглянула на него, как на шута. Но потом рассмеялась, и звук ее смеха был подобен звуку, с каким ручей стремится вниз по долине реки Батшеба, и он спросил, не хочет ли она выпить в двенадцать пятнадцать дня, не зная, как еще пригласить ее куда-нибудь. Ему исполнился тридцать один, ей — двадцать. Она сказала, что он явный алкоголик, и, наверное, именно в эту минуту он ее и полюбил.

Полюбил, как умел. Чего никто не понимал, никто не понимает и чему многие не верят.

Малколм заставляет старенький, но мощный мотор работать на повышенных оборотах, он гонит машину на юг, через Пенуит, плутая по извилистым тропам прошлого. К Криплсизу и Мэдрону[40], в места, которые она любила. Машина то съезжает в низины, то следует изгибам шоссе, Малколм видит очертания рудника Дин-Дон, шелковистый луг спускается к Маунтс-бэй. Это больше, чем воспоминания, — это икона, перед которой надо преклоняться. Потому что здесь они с Натали в первый раз занимались любовью — на этом лугу, под жарким солнцем, его тело рядом с ее прекрасным телом, ее застенчивая нежная улыбка. В тот первый раз он испытал такую нежность, что едва не расплакался, до Натали он не переживал подобного ни с одной женщиной, это чувство растворило всю его мужественность, но ему было все равно, с того дня ему хотелось, чтобы его душа была лишена мужского начала.

Вперед, назад. Потрепанная машина несется мимо каменных изгородей и кривых ясеней. Еще воспоминания. Вот здесь, возле Нанкледры[41], она нашла лисий череп, выбеленный, будто яичная скорлупа, челюсть точно на шарнирах. А тут, у деревни Трезела[42], она учила его названиям болотных растений — звездный мох и морошка, нартеций и пушица, — она говорила, а он почти сразу забывал и смотрел на нее с обожанием, но одного он никогда не забудет, как она произносила старые корнуолльские слова, которые выучила: первоцвет — briallen. Вот чем она была — его briallen, его первоцветом.

Натали Скьюз.

Он гонит машину вниз по узким, как в ночном кошмаре, дорогам, мимо очаровательных лужаек, с шумом рассекает лужи, объезжает туриста с палками, пугает изящную молодую кобылу, и та галопом уносится прочь, резвится в последних лучах прохладного осеннего солнца — солнца, которое быстро исчезает, пока он взбирается на самый высокий холм гряды, откуда открывается великолепный вид на Корнуолльский полуостров и море.

И снова он вспоминает.

Вспоминает, как когда-то стояли они здесь, в самом начале, как смотрели на запад, рука в руке, удовлетворенные, тихие, влюбленные. А потом она вдруг вырвала свою руку из его ладони и стала что-то записывать, она всегда что-то записывала. На их первом свидании она сказала, что хочет стать писательницей, но держала все в тайне, застенчивая — может, опасаясь, что в ее желании нет ничего хорошего. Она редко разрешала ему читать написанное, да он и не настаивал.

Но когда он в тот день спросил: “О чем ты пишешь?” — она указала на горизонт, на мыс Корнуолл, на Сеннен-коув, на бескрайнее синее море за ними и сказала: “У каждого кельтского народа есть легенда о землях запада, об иных краях, близких к небу. Лайонесс[43]. Прекрасная земля мертвых. — Она улыбнулась печально-счастливой улыбкой. — И я спрашиваю себя: может, поэтому мы и пришли сюда? Нас сюда не пригнали, не вытеснили. Мы пришли сюда, чтобы найти ее”.

И когда она произнесла эти слова, он взглянул на нее, на эту девочку из приюта, на эту кассиршу из супермаркета “Спар”, что в Сент-Джасте, и потянулся к ней, и взял ее за руку, и он был счастлив.

А теперь он несчастен. И, может быть, приближается к источнику своего горя. К полям и болотам у городка Галвел. Он сворачивает налево, на самую короткую и узкую дорогу. Мимо раздолбанных темных изгородей и всклокоченных серых кустов. Все они сжались, дрожат, они искалечены.

Натали, может быть, и любила эти места со всеми их шрамами, но Малколм всю свою жизнь испытывал по отношению к ним двойственные чувства — возможно, потому, что Тьяки слишком долго владели этой землей… и насиловали ее. Рыли шахты, взрывали, расцарапывали ее, закисляли чудесные ручьи, и вода в тех ручьях становилась красной от железной руды. Они все так делали — все старые семьи, они наносили этой земле раны и заставляли ее истекать кровью. Бассеты, Киллигрю[44] и Вивьен, Уильямсы, Боскауэн[45] и Рашли[46]. И Тьяки тоже. Здесь, на самом юго-западе, Тьяки постарались на славу, копая и ломая, разнося в щепки и мародерствуя, и они смогли построить Балду-хаус и наполнить его скарбом.

Осталось недолго, надо позвонить. Он достает телефон, включает — и тут же раздается звонок, телефон словно ждал, копил свое собственное напряжение. На экране высвечивается “Молли” — сестра.

Он принимает звонок, и сестра кричит в трубку:

— Малколм! Пожалуйста, Малк, приезжай сейчас же!

Он в замешательстве глядит перед собой. У Молли странный голос, она задыхается. Фоном слышен шум. Что-то с грохотом разбилось?

— Что там за черт? Что происходит?

— Дети! Малколм!

— Но я думал, что ты возила их в Труро, в кино. Я ехал домой, хотел немного побыть…

— Приезжай, и все!

С его сестрой такого еще не случалось. Молли может быть желчной и ядовитой, может быть странной и немногословной, но он никогда не видел ее в панике.

— Да я уже еду!

Наконец-то — последняя миля, потом последние сто ярдов по грязи, он рискованно, на скорости, поворачивает, тормозит возле хлева и выскакивает из машины. Вбегает в дом, зовет Соломона, Грейс, Молли, но уже в холле все понимает.

Пол усеян керамическими осколками. Наверное, какая-то ваза. По осколкам не поймешь, какая именно, в Балду полно этого добра, во всех комнатах, обитаемых и необитаемых. Скорее всего, старинная — китайская, индийская, английская. Но неважно, это всего лишь посудина, главное — крики.

Голос похож на голос Грейс, вроде бы дочь в гостиной — то кричит, то замолкает, то снова пронзительно кричит, словно ее пытают. Слышен и голос потише, взрослый, — его сестра пытается успокоить Грейс.

Малколм вздрагивает в ужасе. Голос Солли, сын наверху, он тоже кричит, почти визжит. Соломону всего семь, и кто-то пытается его успокоить, но кто? Взбегая по лестнице, Малколм спотыкается о выцветший турецкий ковер, который весь в складках, крики становятся громче, в середине коридора он толкает скрипучую дверь и видит Соломона — в футболке и шортах цветов футбольного клуба “Челси”. Обычная мальчишеская комната — стеганое одеяло “Челси”, лего-динозавры. Солли сидит на полу, а позади него на кровати сидит их сосед Сэм.

Ноги у Сэма расставлены, он держит Соломона, крепко обхватив руками, мальчик словно в клетке, словно оплетен смирительной рубашкой, будто мальчик обезумел, будто Сэм боится, что стоит выпустить Соломона, и тот сотворит нечто ужасное — с собой, с домом, со всем миром.

В комнате свищет сквозняк. Малколм смотрит на окно, что выходит на лес, оно разбито. Поблескивающие острые стеклянные клыки точно демонстрируют — окно расколотили изнутри, из комнаты. Малколм уверен, что это сделал Соломон.

Он требовательно смотрит на Сэма: “В чем дело?” Но загорелое, сосредоточенное лицо Сэма обращено к мальчику, которого он цепко держит.

— Господи, Сэм, что произошло?

Сэм переводит взгляд на Малколма, и Соломон тут же пытается вырваться, он лягается, отчаянно молотит в воздухе кулаками.

— Папа, скажи ему, чтобы он меня отпустил! Скажи, чтобы отпустил!

— Сэм, какого черта?

У Сэма измученный вид — взрослый мужик, с трудом удерживающий семилетку.

— Слава богу, ты приехал.

— Да что происходит?! Молли позвонила, но…

Сэм выдыхает, качает головой:

— Она и мне звонила, приятель. Я сразу примчался. Это продолжается, наверное, уже час. Окно… кухня… господи…

— Папа! Это она виновата!

— Кто, Соломон? И в чем?

Но его сын только трясет головой, выкрикивая что-то бессвязное, лишенное смысла. Он просто кричит. Вопит, будто одичавшая собака, будто лиса в зимнем тумане. Зрелище пугающее.

Снова и снова пытается вырваться, бьется, рвется из рук Сэма, зверек в силках, и Сэм беспомощно смотрит на Малколма, словно говоря: это твой ребенок, твой сын, твои жуткие дела, я стараюсь как могу, но разобраться со всем этим должен ты.

Малколм кивает и опускается на колени перед сыном.

— Хорошо, Соломон, хорошо. Сэм сейчас отпустит тебя, если ты обещаешь успокоиться.

Милое лицо мальчика сводит судорога. Страдальческое лицо, глаза полны слез, готовых вот-вот хлынуть. Маленький храбрец, пытающийся совладать с ужасом и горем. Он будто снова и снова выслушивает новость о маме — как в то утро, когда ее обнаружили на берегу залива. Малколм никогда этого не забудет, не забудет аккуратную кровавую полосу через все ее лицо, точно она отважный воин из племени апачей, готовый к битве и смерти. Что она поняла в свои последние минуты? Знала ли, кто сделал это и почему?

— Соломон, ты можешь дать честное слово, что успокоишься, если Сэм тебя отпустит?

Мальчик затихает. Ветер со свистом задувает в разбитое окно, и Малколм отстраненно думает, что еще в доме разбито и сломано.

Соломон умоляюще смотрит на отца, он ждет, чтобы его подбодрили, утешили. Малколм улыбается со всей отпущенной ему теплотой.

— Все хорошо, Соломон, все хорошо… Сэм тебя отпустит.

Сэм медленно расцепляет руки, открывает клетку. Мальчик на свободе. Он волен бегать по дому, волен разнести все вокруг вдребезги. Но Соломон на коленях ползет по ковру, ныряет в объятия Малколма и затихает.

Малколм чувствует, как сердце сына несется вскачь, но сам мальчик неподвижен. Малколм нюхает волосы Солли: трава, солома и ваниль. Думает: “Сладкий запах твоих детей, может, только и есть на свете единственное хорошее”. Особенно если мать умерла.

Малколм качает Соломона, приговаривая:

— Все нормально, все нормально. Теперь все хорошо. Все хорошо. Папа с тобой. Все хорошо.

Соломон кивает и что-то бормочет. Сэм говорит:

— Они так ужасно дрались! Нам пришлось их разнимать.

— Господи.

Малколм укачивает своего семилетнего мальчика словно младенца.

— Что случилось, малыш?

Соломон шепчет — едва слышно, давясь слезами:

— Это ее. Это она. Грейс. Это она… положила его назад.

— Что?

— Зеркало. Хрень, которая показывает всякую хрень.

— О чем ты?

— Я нашел зеркало на кровати, ненавижу его, а она засмеялась и сказала, что я дурак, а я кинул его в окно, а потом мы стали драться и кое-что сломали, а потом, а потом…

— Что?

Солли затихает. Высвобождается из отцовских объятий и отодвигается. Теперь он больше похож на старичка — обхватил колени, кисти рук безвольно повисли, рыжие волосы упали на лоб, взгляд устремлен вниз.

— Папа, она сказала, что это я убил маму. Что я столкнул ее, потому что она больше любила Грейс. Это же… это неправда? Она врет, всегда врет.

Малколм неотрывно смотрит на Соломона, бросает взгляд на Сэма, потом снова смотрит на своего мальчика, на взъерошенные медные волосы, на перечную россыпь веснушек. Что ты ответишь, отец, который виновен? Что ответил бы любой другой человек? Сэм Беренсон сидит багровый, подавленный, а может, перепуганный.

Соломон поднимает голову и смотрит на разбитое окно. А потом говорит, и голос его глубок и серьезен, взрослый голос.

— Грейс знает. И ты знаешь, папа. Знаешь ведь? Грейс знает, потому что это сделала она.