Призраки воды

17

Я слышу его быстрые шаги, вот он взбегает по лестнице, потом тишина. Скорее всего, скрылся в своей комнате, чтобы там хандрить. Я видела реакции и похуже, хотя душа у меня и не на месте — всегда больно, если довел ребенка до слез. И все же порой безжалостность необходима. Я хочу оставаться судебным экспертом.

Довольно долго я сижу на кухне. Сохраняю спокойствие. Делаю записи, отмечаю вымыслы и галлюцинации Соломона, наконец встаю и выхожу в гулкий холл, тускло освещенный желтой лампой. Странноватый сладкий запах гниения усилился, за окном умирает осенний день. Зима уже ощутима, зима надвигается.

И тут я замечаю ее. Дверцу, ведущую в подвал. Дверца нараспашку, приглашает. В тот самый подвал — по словам Грейс, столь опасный для детей, потому-то дверь обычно и бывает заперта. Но кто же тогда отпер ее? Кто ее отпер?

Я завороженно смотрю в черный зев, ведущий вниз, в подвал. А вдруг Соломон убежал туда? В опасный подвал? Убежал, растревоженный мною?

Я должна туда спуститься. У меня нет выбора. Соломону может грозить опасность, вдруг он упал и лежит там, в гневе и печали?

В подвале есть люди.

Непонятная.

Пригнувшись под низкой каменной притолокой, я начинаю очень медленно, осторожно спускаться по скользким каменным ступеням. Пахнет плесенью, теснота вызывает клаустрофобию, с каждым шагом сумрак сгущается — лампочка из холла сюда не достает. Света едва хватает, чтобы я благополучно достиг ла подвала, а он наверняка тянется под всем огромным домом. Тьма такая, что приходится включить фонарик в телефоне, который, как я внезапно осознаю, я эксплуатировала весь день — диктофон, записная книжка. Запас батареи под вопросом именно в тот момент, когда мне так нужен телефон.

— Соломон?

Ответа нет. Пространство мертвее мертвого, пол скользкий — должно быть, тут влажно. И пахнет здесь не гнилостной сладостью, как наверху, а едко, с примесью сероводорода. Направляю луч фонарика в угол подвала и чуть не вскрикиваю.

Подвал громаден, это даже не подвал, а подвалы. Напротив меня каменная стена, кладка древняя, камни блестят от влаги, в проеме угадывается череда теряющихся в черной тьме помещений. Много помещений, а то и туннелей.

— Соломон! Ты тут? Солли?

Ни звука.

— Ответь, Соломон, ты здесь? Покажись мне, пожалуйста.

Я поворачиваюсь, осматриваюсь. Фонарик — который, может быть, вот-вот погаснет — высвечивает всякую всячину отталкивающего вида. Какие-то тряпичные узлы. Свернутые ковры, явно отсыревшие. Разбитый винный бочонок, какие-то непонятные, мучительно скорченные железки, ржавеющие кости старого механизма. Еще один каменный свод. Бесконечные подвалы словно засасывают, но в них ни души. Как далеко они тянутся? Что у меня за спиной?

— Эй! Солли!

Тишина. Я ошиблась, он не спускался сюда. Ясно, что я здесь совершенно одна, под этими толстыми сырыми сводами больше никого нет, да это и понятно, задерживаться здесь никому не захочется. Неудивительно, что Малколм его запирает.

Я делаю последнюю попытку, я всегда делаю последнюю попытку.

— Эй!

Молчание. Здесь так тихо, что я слышу собственное тяжелое дыхание, словно плаваю с аквалангом. Я даже вижу свое дыхание, легкий вязкий туман, когда направляю свет фонарика на стену у себя за спиной.

Эта стена, кажется, еще древнее. Средневековые камни блестят, будто покрытые какой-то серебристой органикой. Вроде тонкой плаценты. Словно за ними что-то есть, и это что-то изо всех сил пытается родиться.

А, вот и звук. Наверху хлопает дверь. А потом я слышу, как поворачивается в замке ключ.