Призраки воды

34

Я, скрывая удивление, говорю:

— Вам случалось что-нибудь видеть?

— Да, случалось.

— Например?

— Ну… В основном просто вибрации. Или силуэт. Соломон зовет его Непонятная. Хорошее слово — Непонятная. Как будто неясные женские очертания, деформированные, не вполне человеческие — провалы зловещей темноты. Но иногда это не более чем…

— Чем что?

— Не более чем душевная боль. Смерть. Древняя печаль зимы. Невеселые ощущения.

— А Натали? Ей тоже что-то виделось?

— Напрямую — нет, вряд ли, но несколько лет назад она мне кое-что сказала. По ее словам, это место — само зло и оно влияет на детей. В детали она не вдавалась. Потом, прошлой осенью, опять об этом заговорила, дескать, у детей истерики, Соломон видит ее — Непонятную.

Я вспоминаю слова Грейс про даму в подвале.

— Так-так.

Беру телефон, делаю заметки. Быстро. Может, это случай folie à quatre? Если да, то почему происходящее никак не затронуло Натали? То же самое можно сказать и про инфразвук. Не могу понять, почему одержимость призраками имеет такой странный характер: кому-то из членов семьи они являются, кому-то нет. Если это классический случай эмоционального заражения[79], когда люди, наиболее подверженные страхам, словно заражают ими всех остальных, то почему некоторые могут сопротивляться этим страхам, а некоторые — нет?

В голове у меня нарезка из конспектов: патологии и ошибки восприятия, разнообразные галлюцинации, синдром Шарля Бонне[80], синдром Капгра[81], сумеречные состояния — и ничто сюда не подходит.

Перевожу взгляд на Майлза. Он виновато улыбается и тянется налить мне коктейль. Я не протестую. Если бы видения являлись только пьянчуге Майлзу, я бы списала все на печеночную недостаточность — известно, что она может провоцировать галлюцинации, — или на белую горячку. Но галлюцинации не только у Майлза.

— Еще кому-нибудь являются видения?

Он отвечает, речь снова замедленна:

— Не уверен, что мама что-то видела, но папе точно являлись. Он терпеть не мог подвал. Бывали месяцы, когда он удирал на яхту, как будто предпочитал море. Только бы подальше от Балду.

— А Молли?

— Редко, но вроде бывало. Одно время, я помню, она кричала по ночам. Ей, наверное, было лет тринадцать, она твердила, будто что-то видит. Бог ее знает, почему ей так хотелось унаследовать это проклятое место. Мама отписала его Малколму, чтобы насолить отцу. Мне достались деньги, а это гораздо лучше, деньги без особого труда можно превратить в большие деньги. Палладий, никель, молибден. — Майкл внимательно смотрит мне за плечо.

Но на этот раз там не привидение. В дверном проеме кто-то стоит.

— Я это… я закончил. Есть результаты.

Олли Тауи вернулся, держит в руках рюкзак со своими гаджетами. Я и забыла, что Олли еще здесь. Я жадно спрашиваю — возможно, Олли принес мне ответы:

— И? Что вы нашли?

У парня сконфуженный вид.

— А я не Малколму должен отчитаться?

— Мой досточтимый брат уехал прошвырнуться по магазинам перед Рождеством, — вмешивается Майлз. — Можете отчитаться мне. Я Майлз Тьяк.

— Л-ладно, — заикаясь, выговаривает Олли. — Ладно.

— Ну давайте, не томите.

— Источников инфразвука не обнаружено. Ничего существенного. Я везде проверил.

Майлз торжествующе хохочет.

— Призраки не сдаются, они готовят новый удар! Ура! — Он снова прикладывается к стакану. — Старый добрый Балду. Никогда не подведет! Может, у нас тут ассирийский демон огня под холодильником.

— Но есть кое-что другое, — продолжает Олли. — Довольно сложное.

— В смысле — сложное? — Майлз фыркает. — Если инфразвука нет?

— Ну… В подвале аномальные звуки.

Я смотрю на него и вспоминаю птицу, бившую крыльями мне в лицо, — никогда ее не забуду.

— И на что они похожи?

— Как будто вода льется. Или шепот. Микрофон уловил, но если лечь и прижать ухо к полу, можно и так услышать.

Да, я помню, что когда меня заперли, я слышала какой-то ритмичный звук. Может, и вода. Но откуда?

Майлз тут же впадает в пьяный восторг:

— Поздравляю! Вы обнаружили колодец!

Я с недоумением смотрю на него:

— Какой колодец?

— Ну, под домом. Еще одна тайна Балду.

Я не только заинтригована, но и рассержена.

Майлз угадывает мое раздражение.

— Малколм вам не говорил? Это правда. У нас колодец прямо под домом. Скрытый. Может, ему тысяча лет, а может, и больше. — Он мрачно смеется. — Уходит о-о-очень глубоко. Я вам покажу.

Он встает и взмахом руки приглашает следовать за ним, словно экскурсовод. Олли присоединяется ко мне, и мы выходим в холл, подныриваем в мерзкую дверцу, спускаемся по склизким ступеням в темноту подвала. Внезапно загорается свет. Голая лампочка покачивается от несуществующего сквозняка, источая унылый желтый свет, такой хилый, что углы тонут в темноте. Выключатель скрыт в нише, вот почему я его тогда не нашла, теперь я его вижу, но все хорошо вовремя.

Майлз опускается на колени и вцепляется в вытертый, отсыревший ковер. Мы наклоняемся, помогаем ему, минута — и дело сделано. Под ковром оказываются те же каменные плиты, колодца нет и следа. Но тут я замечаю, что одна из плит как будто деревянная и куда больше остальных, да, старое дерево, какая-то твердая порода, и блестит не как камни. А в отполированное временем дерево с глазками от сучков вделано небольшое металлическое кольцо.

Майлз уже подцепил кольцо двумя пальцами. Тянет, пыхтит, опять тянет, и тяжелая толстая крышка откидывается. Громко. Бах. Вот оно.

— Господи… — шепчет Олли.

Перед нами широкая шахта, в колодец запросто можно упасть. Еще одна зияющая пустота, как на Черном руднике за садом. Я наклоняюсь, свечу телефонным фонариком в глубину, но там так темно, что через несколько ярдов фонарик сдается.

— А звуки? — спрашиваю я. — Как будто что-то течет?

— Ручей, — объясняет Майлз заплетающимся языком. — Он течет глубоко под домом. Иногда, летом, почти пересыхает. — Он указывает вниз, гримасничает. — Но сейчас нет, сейчас дожди льют. Ручей впадает в Батшебу, а вместе с ней — в Зон.

Олли благодушно говорит:

— Колодец объясняет аномалии, звуки. Вибрации в подвале.

Майлз с усилием поднимает и с грохотом захлопывает деревянную крышку люка, после чего подтаскивает ковер на место, прикрывает люк, словно не хочет больше его видеть.

Он готов поспорить с Олли.

— Колодец объясняет, откуда в подвале такая сырость. А может, и еще кое-что объясняет. Dieses Haus ist voller Geister und Hexen[82]. — Майлз качает головой. — Копать дальше вам не захочется. На вашем месте я бы прекратил.

Олли чувствует, что он здесь больше не нужен. Собрав в холле свое добро, он торопливо отбывает, заслужив мое искреннее “спасибо”. Его машина исчезает в мелком вечернем дождике, а машина Малколма как раз возвращается.

Малколм, громко топоча, входит в дом, держа маленькую пластмассовую фею как спортивный кубок. Зовет детей, те сбегаются, смотрят, как отец взбирается на стул и скотчем приматывает фею на макушку елки, после чего бросает на каждого взгляд, говорящий: “Только попробуйте пожаловаться — с обрыва сброшу”.

Жаловаться никто не смеет, слишком уж сердитый у него взгляд. Малколм кормит детей ужином, потом они встают, чтобы разойтись по комнатам. Но Грейс молча подходит ко мне. Я ощущаю, что вся семья смотрит на меня.

У Грейс застенчивый, извиняющийся вид — она как будто набирается смелости. Наклоняется ко мне и обнимает — коротко, но ее объятие исполнено смысла.

— Спокойной ночи, Каренза.

Я не знаю, что и думать. По-моему, до сих пор Грейс при мне обнимала только своего драгоценного Papi.

Малколм смотрит на эту сцену то улыбаясь, то хмурясь. Дочь поворачивается и выходит.

Майлз берет пальто и фонарик, он явно пьян. Собрался назад, в “Сарацин”, через пустошь.

Когда он идет к задней двери, я запоздало понимаю, что дело не в подружке. Не девушка противится ночевкам в Балду.

Ночевать здесь не хочет сам Майлз.

Я снова остаюсь в ярко освещенной кухне один на один с Малколмом, я рискую, и все же меня целиком поглотила эта головоломка — а также необходимость спасти Грейс и Соломона, которые спят наверху сном невинных. Они не заслужили сиротства.

Неожиданно понимаю, что мне страстно хочется, чтобы Малколм оказался невиновным. Плохо дело. Я эмоционально вовлеклась, я слишком погрузилась в этот случай, но Грейс, это одинокое дитя, обняла меня. Грейс напоминает мне меня саму, она напоминает мне Минни. Ничего не могу с этим поделать.

Я прочищаю горло и оглашаю новость дня: источников инфразвука не обнаружено.

Малколм без выражения, молча смотрит на меня — похоже, услышанное его не удивляет.

— Малколм, почему вы не сказали мне о колодце? — спрашиваю я.

— А он как-то относится к делу?

У Малколма невозмутимый вид.

— Не знаю. А он не относится к делу? Послушать Майлза, так это большая семейная тайна.

Малколм пожимает плечами:

— Уж скорее источник проблем. От него только сырость и гниль. Вполне понимаю, почему мать его терпеть не могла.

Врет или нет? Я прикидываю — наверное, нет. Возможно, просто уходит от ответа.

Я смотрю, как Малколм на скорую руку готовит пасту. Великолепные спагетти вонголе с миленькими маленькими моллюсками, зеленый салат с безупречной заправкой. Плюс изумительное вино. Холодное белое португальское, “из Алентежано, с побережья, Кошта Висентина”.

Мы едим и пьем в относительном молчании.

Малколм устало зевает и говорит:

— Мне бы надо как-то получше развлекать гостей. Простите за все.

Я помню, как здорово он умеет развлекать гостей, помню, как он пытался проникнуть ко мне в спальню, уверенный, что я — Натали.

— Все нормально. Я знаю, вам сейчас очень нелегко, да еще в ресторане трубы замерзли.

Малколм бросает на меня взгляд и прибавляет:

— А еще хочу извиниться за своего пьяного брата. Он вас достаточно повеселил?

— На свой манер.

— Как по-вашему, дело двигается?

— Да. Случай сложный, но дело понемногу двигается.

Малколм вскидывает руку.

— Хорошо. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста. Ну ладно, я спать — в девять. Как старичок. Спасибо. — Он смотрит мне в глаза. — Спасибо, что остались. Что помогаете нам. Правда. Знаете, когда вы приехали в первый раз, я был настроен против. Ну и глупо. Примите мои извинения.

С этими словами он покидает кухню, а я снова остаюсь в одиночестве болтаться на эмоциональных качелях. Может, Малколм невиновен и наша с Кайлом, одна на двоих, интуиция нас не обманула? Малколм любит своих детей. И с виду он вовсе не убийца. Просто выглядит бесконечно уставшим и печальным, а еще его пугают призраки, воспоминания. Но если виновен не он, то кто тогда виновен? Кто-то же убил Натали Тьяк, ее смерть не была несчастным случаем, я в этом уверена. А теперь проявились еще и брат с сестрой.

Я наливаю себе большой стакан воды и иду в спальню. Да уж, зубную щетку можно уже оставить здесь. И одежду. Я практически переехала в Балду.

Достаю сумку; перекладываю белье в ящик, зубную щетку и пасту отношу в красивую ванную. Я теперь гость, который задержался. Или даже дальняя, но привечаемая родственница.

На Пенуит тяжело падает ночь. Тучи. Ни луны, ни звезд, ни неба. Все окружено ничем; за окнами пустота. Только тихий голосок — и маленькая девочка стучится в дверь. Боязливый голосок:

— Каренза?

Я вскидываюсь с полусна, выбираюсь из постели. Хватаю халат, открываю дверь. Ну хоть не Малколм.

За дверью Грейс. Босая, в пижаме со знаками зодиака, совсем одна в холодной гулкой темноте древнего Балду. С целлофановым пакетом в руках.

Я опускаюсь на колени, чтобы быть с девочкой лицом к лицу. Похоже, Грейс Тьяк плакала. Иногда эта девочка производит впечатление бесчувственной, но сейчас эмоций хоть отбавляй. В покрасневших глазах горе. От сострадания меня пробирает дрожь. Потерять мать в таком возрасте?

— Грейс, милая, что случилось?

Грейс не сдерживает слез. Смущенно стирает их бледной ладошкой.

— Я знаю, что вы хотите нам помочь…

— Само собой. Поэтому я и здесь.

— Каренза, — шепчет Грейс (не хочет, чтобы ее услышали?), — вы правда думаете, что сможете все исправить?

— Конечно, смогу. — Какой у меня уверенный голос! Вот бы мне и в самом деле столько уверенности.

Грейс кивает, слезы высыхают.

— Тогда ладно. Тогда вам, наверное, можно это увидеть. Вдруг пригодится. — Девочка глотает слезы. — В последние дни, перед… перед тем как это случилось, я застала маму — она смотрела в него. У себя в спальне. Гляделась часами, как на что-то из того мира. Не отрывалась!

— О чем ты, Грейс? О чем?

— Однажды вечером мама напилась, как дядя Майлз, увидела меня у двери и давай повторять: “Точно. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда”. — Грейс всхлипывает в последний раз, болезненно-резко. — Что это значит, Каренза? Как оно могло рассказать ей про папу? А потом она говорила и другое, но… но… Просто сделайте так, чтобы стало лучше. Пожалуйста.

Руки девочки, держащие пакет, остаются в тени. Она вдруг швыряет пакет мне, разворачивается и стремглав убегает в удаляющуюся многовековую тьму. Чернота проглатывает ее, Грейс словно и не было.

Я возвращаюсь в свет своей спальни. Смотрю на пакет. В нем что-то тяжелое, очертания ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, что там. И вынимаю эту вещь из пакета.

Серебряное зеркало с длинной ручкой зловеще поблескивает.