Призраки воды

9

Я смотрю, как Малколм залпом выпивает чай и сует в рот второе печенье. Быстро смахивает крошки со стола.

Малколм заканчивает излагать недавние события. Вернувшись, он обнаружил в доме разгром: осколки тарелок здесь, в светлой кухне, черепки вазы в холле, разбитое окно в комнате Соломона.

— Еще что-нибудь было?

Малколм дергает плечом, скребет рыжую бороду. Размышляет.

— Да ничего примечательного. В доме был кавардак, но семейную Библию никто не сжег.

И снова смахивает крошки с кухонного стола — прямо на пол. Я отмечаю: этот человек привык, что за ним приберут. Малколм продолжает:

— Может, Грейс и оставила пару щербин на мебели в гостиной. Она бесилась, но она же не борец сумо, она скорее… лягалась. Молли ее утихомирила. В конце концов.

— Они так и не сказали, из-за чего поссорились? Если не считать того зеркала?

— Нет. Все из-за него. Из-за зеркала. Из-за него и разразилась эта баталия. Идиотизм. Проклятое зеркало.

Но, произнося эти слова, Малколм Тьяк отводит взгляд. Это необычно, и взгляд ускользает совсем ненадолго. А это показатель. Секундная уклончивость свидетельствует, что Малколм Тьяк может лгать.

Вспоминаю комнату Грейс и как девочка почти кричит. “Мой отец лжет!”

— Вы не знаете, — говорю я, — почему ваши дети так остро воспринимают это зеркало? Грейс тоже из-за него ужасно разволновалась в прошлый раз.

— Честно — не знаю. — На этот раз он не отводит глаза, смотрит прямо на меня. — Это зеркало Натали, их матери. Понятия не имею, где она его откопала — наверное, нашла в каком-нибудь сундуке после свадьбы. — Он делает широкий хозяйский жест: — Здесь столько комнат, столько вещей, случайных безделушек. Оно, наверное, индийское или японское? Как бы то ни было, Натали очень берегла его, держала в своем особом ящике вместе с дневником, парой сувениров, старыми фотографиями — больше у нее ничего не было. Тяжелое детство.

Его глаза затуманиваются. Грубоватый крутой мужик, но что это — тоска по любимой жене или чувство вины?

— А как зеркало попало к детям?

— Я отдал его Грейс, когда она была от горя сама не своя после… несчастного случая. Вещь, которая принадлежала ее маме, ценность, которую можно сохранить как память. Я думал, зеркало станет утешением. — Малколм глубоко вздыхает. — Зря я это сделал. Солли решил, что я отдаю предпочтение его сестре, и украл зеркало, а Грейс украла его назад. После чего оба заявили, что ненавидят зеркало, и при этом не позволяли мне его убрать. Будь моя воля, я теперь зашвырнул бы его в какую-нибудь шахту, но они же меня еще больше возненавидят.

Малколм смотрит на меня, взгляд его снова тверд.

— Зеркало здесь. Я отнес его на кухню. Место, где все соблюдают нейтралитет. Можете обследовать его на предмет магических заклинаний.

Я поворачиваюсь — зеркало и впрямь лежит на полке. Изящное, красивое — и обладающее властью над детьми.

— Можете исследовать что хотите, вы здесь именно для этого. Вы психиатр. Вы здесь, чтобы во всем разобраться.

— Психолог. Судебный.

— Разберитесь — и все, — говорит Малколм и прибавляет, уже мягче: — Помогите нам, пожалуйста. Так продолжаться не может.

Он встает, скрежетнув стулом.

Я тоже поднимаюсь, из вежливости, но я в недоумении. Это что — всё? Я притащилась сюда посреди дня из Фалмута ради короткой получасовой беседы? И сейчас меня выпроводят?

Но, похоже, нет.

Малколм извлекает из кармана парусиновой непромокаемой ветровки связку ключей, бросает их на роскошную темную столешницу кухонного островка и подталкивает ко мне. Ключи коротко звякают в тишине, и дом с готовностью отзывается эхом.

— Вот, — мрачно говорит Малколм. — Ключи от Балду.

Я колеблюсь.

— Вы уверены?

Малколм глубоко вздыхает.

— Нам очень, очень нужна помощь. И… дети благодарны вам. Солли признался, что вы ему очень понравились. Сказал, что мы должны на Рождество подарить вам подарок. Говорит — надо приручить сову из Тривейлорского леса, вам понравится. — Малколм позволяет себе безрадостный смешок и тут же переключается на деловой тон: — Я много работаю, дети уезжают в школу, приезжают из школы. Футбол, у Грейс занятия музыкой, она на флейте играет, приятели приходят в гости — иногда. Молли тоже заглядывает, помогает. Я не могу быть здесь в каждый ваш визит, а вы станете регулярно приезжать. Значит, вам понадобятся ключи.

Я неуверенно беру связку, рассматриваю. Должна ли я их принять? И что подумает Отто? Вспыхнет оранжевым, призывая быть осторожной?

— Серебристый ключ — от входной двери. Короткий и толстый — от задней двери, вот этой, кухонной. С остальными разберетесь. Что еще? — Малколм хмурится, вопрос явно обращен к самому себе. — Вы можете столкнуться с Майлзом, это мой младший брат. Он тут болтается иногда, заблудился в собственном внутреннем мире. Вы его сразу узнаете. Еще приходит Триша, уборщица, вы ее видели. Но она с уборкой справляется быстро, всегда в наушниках и всегда в накинутом капюшоне. Бывает дважды в неделю. Это все. — Он пожимает плечами, деловито застегивает молнию на куртке. — Ладно. Мне надо бежать назад, в “Фал”. Катастрофа с морозильником для полуфабрикатов, везде баранья кровь. Дом в вашем распоряжении, пока Молли не приведет детей из школы, они уже должны скоро вернуться. Молли за ними приглядывает.

Одарив меня напоследок холодной улыбкой, Малколм уходит. Я слышу, как хлопает дверь и как ревет во дворе старая, но мощная машина, огибая безглазые хозяйственные постройки.

Уехал.

Я одна в Балду-хаусе. Малколм вверил мне это место. Человек, который чувствует за собой ви ну и которому есть что скрывать, так не поступит. Так что Малколм, возможно, не лжет, просто дети реагируют в цветисто-иррациональной манере, на определенных стадиях детского горя такое случается.

Я уже сделала несколько заметок о детском горе, чтобы освежить знания.

Беру телефон, читаю:

Симптомы горя обычно ослабевают спустя четыре месяца после смерти близкого человека; в первые же месяцы регулярно появляются боли в животе, головная боль, тяжелая бессонница. Лишь у одного из пяти детей наблюдаются симптомы клинической тяжести, десять процентов будут после смерти близкого функционировать с нарушениями около трех лет.

Мальчики реагируют — внешне — хуже девочек. Агрессия, нарушение сна, мочеиспускание в постель, предшествующий разлад между родителями усугубляет проблему. Стрессоустойчивости способствуют родительское тепло, авторитет и строгая дисциплина.

У семилетних детей бывают кошмары, сны об усопшем, головные боли, в некоторых случаях возможны галлюцинации.

Там очень много всего. Из прочитанного я заключаю, что поведение младших Тьяков однозначно нездоровое, у них расстройство. Но нельзя сказать, что они вообще не в себе. Надо копнуть поглубже.

И начать лучше всего сразу, не откладывая в долгий ящик. Я осматриваюсь, размышляю. Можно обследовать пустые комнаты или сад, лес, мрачные старые сараи, но сейчас мне больше всего хочется изучить две вещи. Первым делом — зеркало. И посмотреть на водопад, возле которого погибла Натали Тьяк.

Я подхожу к полке, беру старинное зеркало в руки. И внимательно разглядываю.

Изящная вещица из полированного серебра, удивительно тяжелая для дамского зеркальца — металл массивный. Ценный предмет. Вокруг стекла очаровательная филигрань в виде цветов и лоз. Ручка попроще, я присматриваюсь — и замечаю надпись и какие-то потертые зубчатые уголки, здесь наверняка были герб или эмблема.

Зеркало похоже на европейское, но с одной стороны надпись по-китайски. Я достаю телефон и делаю несколько снимков, это надо перевести, запросить оценку, но поразмышлять я уже могу. Старинное китайское зеркало. Как оно оказалось в Балду-хаусе, как попало к Натали Тьяк и почему стало ее любимой вещицей?

Я поворачиваю зеркало — и холодею: еще одна надпись, изящная, отчетливая.

Уильям Тьяк — любимой дочери Фрэнсис.

ПЕНЗАНС, Корнуолл, 1832

1832 год? Нетрудно догадаться, как зеркало попало в Корнуолл, в Пенуит, в Балду. Ценная китайская вещь была, наверное, на каком-нибудь корабле, который возвращался из Азии и сбился с курса.

Судно потерпело крушение в Пенберт-коув, и все его сокровища рассыпались среди морских водорослей и скал. Я так и вижу, как моряки выбиваются из сил, как исходят криком от боли, пытаясь ползком добраться до безопасного места, а энергичные убийцы уже спустились со скал, с дубинками и топорами, готовые размозжить им головы. Потом разбойники забирают ящики с чайным листом, отрезы шелка — и шкатулку с китайскими диковинками, среди которых и утонченное дамское зеркало. Ноэль Осуэлл даже упоминал о “китайском серебре”.

Так зеркало и оказалось здесь — отцовский дар дочери, в Балду его передавали из поколения в поколение.

Мне приходит в голову другая мысль, еще более мрачная. Владелица этой вещицы могла плыть на корабле, выжить в крушении и добраться до берега — для того только, чтобы ее зарезали при свете луны, а труп осквернили и ограбили, а потом унесли это сокровище.

Теперь зеркало кажется мне отравленным. С полминуты я смотрю в старинное стекло на свое бледное пухлое лицо, полное тревоги. Зеркало кажется мне обиталищем призрака, хотя я понимаю, что это ерунда. Оно просто история — зловещая, пугающая.

Вернув зеркало на место, я выхожу из дома.

На улице холодно, небо серое, мир застыл. Я довольно быстро проделываю путь, который Натали проделывала, быть может, сотни раз: крыльцо, гранитная стена кухни, небольшая полянка, узловатые дубы и старый, изъеденный ржавчиной указатель: “На пляж”.

Меня ненадолго задерживает шум. Хлопают дверцы машины, слышатся голоса Молли, Солли и Грейс: они вернулись. Может, поздороваться с ними? Нет. Я хочу увидеть водопад, это кажется мне важным. А еще я помню напыщенные слова Ноэля Осуэлла: “Печально известный берег”.

Уверенным шагом я продолжаю идти туда, куда и собиралась. Дорожка тянется между желтыми кустами цветущего утесника и невысокими прибрежными дубами, потом по узкой зеленой долине Бат-шебы. Дальше у дорожки нет особого выбора, с обе-их сторон высятся каменистые склоны, заросли колючек и крапивы загнали меня в коридор.

Как ни странно, даже в пасмурный осенний день прогулка близка к идиллической. Папоротниковая красота долины вполне отвечает ее лирическому библейскому названию[49]. Ручей, текущий в долине, напитался недавними дождями и радостно поет. Наверное, весной это место превращается в рай. С буйством луговых цветов.

Здесь нет мусора, ничто не свидетельствует о беспечных туристах; мы на краю земли. Один только посеревший футбольный мяч с дырой в боку намекает, что сюда забегают дети — наверное, здесь был Соломон. Из мяча в ручей сочится что-то красно-маслянистое.

Я останавливаюсь — надо выбрать путь, очевидная тропинка становится менее очевидной. Тенистая дорога разделяется, разделяется и поток, один рукав течет вниз по холму. Поколебавшись секунду, я поворачиваю направо, несколько минут следую за ручейком — и вдруг понимаю: я не одна.