Призраки воды

32

— Не побалуешь себя, Каз?

Нахальная улыбка эссекского мальчишки. Кайл как он есть. Мне хочется влепить ему оплеуху. Но я сдерживаюсь, говорю без улыбки:

— Диетическую колу — и всё. Мне хватит. Мы же торопимся, да?

— Ага, серьезный день, серьезные клиенты. Я, наверное, тоже обойдусь без жратвы.

Кайл корчит виноватую рожу и отпивает из полупинтовой кружки. Мы в “Моёвке”, забились в угол. Зал гудит. Я замечаю Эда Хартли, владельца, — очаровывает клиентов. Эд машет нам. Я машу в ответ. Хоть бы не наткнуться на какого-нибудь знакомого. В этом месте я как на ладони — везде стекло, великолепный вид на Джиллингвейз-бич. Нас может увидеть кто угодно. Для начала — я не хочу тратить время на любезности, к тому же Кайл заявил, что у него всего полчаса.

Так что я перехожу прямо к делу:

— У меня к тебе вопрос, Кайл.

Кайл отпивает пива.

— А я думал, ты хочешь побыть в моем обществе!

Меня снова тянет ему врезать. Но удар я наношу самым тупым в мире вопросом:

— У тебя что-то было с Натали Тьяк?

Кайл моргает. Долго моргает, но после затянувшейся паузы произносит:

— Ты что, спятила?

— Нет. И мне нужен правдивый ответ.

— Ты к чему это клонишь?

Сообразил, что я говорю всерьез. Во всяком случае, делает вид, что сообразил.

— Нет, не было у меня никаких шашней с Натали Тьяк. Господи помилуй, как тебе такое и в голову-то пришло?

— Ну если так, — продолжаю я ледяным тоном, — то я бы хотела, чтобы ты объяснил мне происхождение этого милого снимка.

Я достаю телефон и показываю ему фотографию. Все яснее ясного. Кайл с Натали улыбаются и строят друг другу глазки на маленькой площади перед собором Труро. Там, где в ноябре Британский легион продает маки[77].

Мой бывший лишается дара речи, а на него это не похоже. Еще глоток пива, снова пялится на снимок как дурак, а потом бормочет:

— Вот черт. Где ты его откопала?

— В кабинете Малколма Тьяка. В Балду-хаусе.

— Можно?

Хочет, чтобы я дала ему телефон. Я вдруг представляю себе, как он выхватывает телефон у меня из рук, швыряет его в реку в Трезильяне[78] и бежит куда-нибудь в Алжир.

Я протягиваю телефон — пусть разглядит получше.

— Издалека снято, — бормочет Кайл. — Кто-то играл в частного детектива?

У моего бывшего мужа с мозгами все хорошо. Он успешный юрист, а свой эссекский выговор и повадки простого рабочего парня использует, чтобы вводить людей в заблуждение.

— В яблочко, — говорю я.

Кайл вздыхает:

— Он, значит, куда хитрее. Почему вообще полиция не стала…

— Кайл! — Нельзя позволить ему отвлечь себя, мы не в суде, где он может изящно увести разговор в сторону. — Кайл, объясни, что на этом снимке. Ты. Она. Сейчас же.

Кайл, весь красный, возвращает телефон и наконец поднимает на меня взгляд.

— Слушай, мне стыдно. Да, я был с ней знаком, очень недолго. Встречались пару раз. И это — один из них. А потом мы заскочили ко мне в офис.

— Перепихнуться по-быстрому, да?

— Нет. Нет, господи боже мой! — Голос у моего бывшего жалкий, умоляющий, но честный. Я долго жила с Кайлом и знаю его.

— Тогда объясни, в чем дело!

Кайл снова припадает к кружке, бросает на меня еще один честный взгляд.

— Ей понадобилась помощь юриста. Не знаю, кто указал на меня, но ее звонок был неожиданный.

— Что за помощь?

— Она хотела подать иск против своего приюта.

— Почему?

— Она так и не сказала. У меня такое чувство, что там творились какие-то темные дела, но Натали не говорила ничего конкретного. До этого не дошло, мы виделись всего дважды…

— Вот как?

— Да чтоб мне сдохнуть! Я ей тогда честно сказал, что дело трудное, расходы будут огромные. Назвал несколько лондонских адвокатов, но, по-моему, она до них так и не дошла.

Делаю глоток колы и раздумываю. Верить ему или нет? Может, и верить. Но Кайлу придется объяснить еще кое-что.

— Пусть так. Но вы тут прямо голубки. Улыбаетесь так, будто собрались целоваться. Причем взасос.

Кайл проводит пятерней по волосам, и я с некоторым злорадством вижу, что волосы у него редеют. А он всегда ими до ужаса гордился. Но, возможно, я несправедлива.

— Хорошо, она мне нравилась, — признается Кайл. — У нас ничего не было, но да, она нравилась мне. Она потрясающая. С юмором. Язык как бритва.

— Какая прелесть.

— Ну хватит. Я же не каменный! — Кайл повышает голос — это защита. — Хочешь сказать, что за все годы, что мы были женаты, ты ни на кого не смотрела? Правда? — Он сверлит меня взглядом. — А Джаго-мореход?

Прямое попадание. Он наблюдателен, мой бывший муж.

Я перестраиваюсь:

— Ладно. Предположим, ты говоришь правду и у вас ничего не было. Но она тебе нравилась, и сильно.

— Да, нравилась. Пристрели меня.

— И вы встречались.

— Дважды. Это все.

— Ты поэтому захотел, чтобы я занялась этим случаем?

По лицу Кайла вижу — очко в мою пользу.

— Отчасти да. Когда я через несколько лет услышал о ее смерти, я вспомнил все. Веселая умная девчонка с тяжелым прошлым. Как же я тогда разозлился. А потом познакомился с ее детьми. После ее смерти, во время этой пародии на полицейское расследование. И почувствовал себя в десять раз хуже. Такие славные дети, а Грейс Тьяк — вылитая мать.

Я внимательно слушаю. И задаю следующий очевидный вопрос:

— А зачем ты все скрыл от меня?

Кайл медлит, словно пытается ответить на этот вопрос самому себе.

Наконец отвечает:

— Опасался, что ты можешь поторопиться с выводами, и не ошибся. Ты бы заподозрила, что у нас что-то было, — а это не так — и отказалась бы. А мне очень хотелось, чтобы ты занялась этим кейсом. Потому что ты профи и в психологии, и в решении загадок. А Натали Тьяк заслуживает правды. Ее дети заслуживают правды.

— Надо было выложить все начистоту с самого начала.

Кайл угрюмо кивает:

— Надо. Наверное, мне следовало быть честным. Прости. Я накосячил. В любом случае, теперь ты много чего знаешь.

— Не так уж много. Что значит “пародия на полицейское расследование”? Я и от других такое слышала. Придется тебе развить мысль.

Кайл смотрит на часы, меня это бесит.

— У меня правда времени в обрез.

— Правду ты расходовал очень экономно, а десять минут у тебя еще есть. Рассказывай. Почему полиция не слишком старалась?

— Не знаю. Но от дела пованивает.

— В каком смысле?

— Сама подумай. Западный Пенуит, ноябрь, расследование убийства? Да это же мечта. Куда лучше, чем ловить магазинных воришек и наркош. Тут карьеру можно сделать. У охотников за славой от Эксетера до самого Труро слюнки текли. — Кайл понижает голос, в кафе всегда много посетителей, а владелец обожает сплетни. — И тут вдруг: ой, да это просто несчастный случай. Расследовать особо нечего. Идем дальше.

— Как их звали? Следователей?

Во взгляде Кайла удивление и настороженность.

— Ты что, смеешься?

— Какой там смех. За тобой должок.

— Господи. Послушай, я не хочу, чтобы ты обрушила мою сеть в Труро или мои связи с полицией.

— Имена. Я жду.

Кайл со вздохом уступает и называет три имени. Я записываю. Одно мне знакомо, ветеран Труро. Точно. Два других ни о чем не говорят.

Кайл снова смотрит на часы. Надо использовать оставшееся время по полной.

— Кайл, мне нужно твое мнение как профессионала.

— Давай. Теперь я тебе рассказываю все как есть.

— Тогда скажи, ты сам подозреваешь мужа? Малколма? У нас есть доказательства того, что он следил за женой. Этих доказательств достаточно для ареста?

Кайл задумчиво выдыхает.

— Может, да, а может, нет. Мужья часто впадают в ревность, такое вряд ли может считаться уликой.

— Ты знаешь статистику по убийствам женщин и сталкингу.

— Знаю, конечно. Но… хочешь знать, что говорит моя интуиция?

— Если тебе самому нечего сказать.

Мой бывший муж качает головой:

— Не думаю, что это Малколм Тьяк. Когда я познакомился с Натали… да, она флиртовала, но с самого начала дала понять, что любит мужа, а он с нее пылинки сдувает. Мне казалось, что они очень счастливы в браке. Потом, после ее смерти, я познакомился с ним и с детьми, и он совсем не показался мне женоубийцей. — Кайл поднимает на меня глаза: — А ты что думаешь, Каз? Ты всегда говорила, что часто суждение можно составить в первые десять секунд.

— Согласна с тобой, — тут же отвечаю я. — Малколм Тьяк — не тот тип. Но я так думала до того, как нашла доказательства сталкинга, а теперь он еще и проявляет признаки душевного расстройства.

Кайл явно встревожен, но молчит.

— Как-нибудь расскажу, — обещаю я.

— Договорились. Только ты береги себя. Вдруг мы оба на ложном пути и на самом деле это он? Ты еще туда вернешься? В тот дом?

— Вернусь.

— Точно? Ты же знаешь, что можешь просто отказаться от этого случая, я передам все копам, попробую заново открыть дело.

— Тем самым копам, которые провалили первое расследование?

Кайл угрюмо допивает пиво.

— Твоя правда.

— Я уже не могу все бросить просто так. Я в этой истории увязла.

— Соломон и Грейс?

— Да.

Тяжелое молчание. Между нами невысказанная мысль о нашей собственной дочери, о нашей девочке, которую мы потеряли. Может быть, я пытаюсь восстановить свой разрушенный мир. И если так, то бывают крестовые походы и похуже.

— Кайл, я не могу бросить этих детей в их безумном доме. Я должна во всем разобраться и помочь им. Я обязана вернуться туда.

Кайл кивает, он принимает мое решение. У меня остался еще один вопрос к бывшему мужу:

— Есть успехи с Сент-Петроком? Детским домом? Это очень важно.

— Не особо. — Кайл вздыхает. — Там куча холдинговых компаний. Все из Лондона. Кое-кто из них нечист на руку, кое-кто — заурядные конторы, которые действуют в рамках закона. Но вот что странно: моя компания недавно имела отношение к продаже этого дома.

— И что? Вы самое крупное юридическое бюро в Корнуолле. Почему эта сделка кажется тебе странной?

Кайл пожимает плечами, он явно озадачен.

— Я все перерыл в поисках договоров купли-продажи. Они должны были храниться в одной папке. Их там не оказалось. Может, это неважно, а может, и важно. Больше мне сказать нечего. — Он горестно кивает. — Я знаю, что это немного, но мне давно пора бежать.

И с этими словами Кайл уходит. Я остаюсь допивать колу — разочарованная, захваченная его историей. Гляжу на укутанные семьи на Джилли-бич, на детей и родителей, наблюдаю, как собаки носятся за палками, и ощущаю укол в сердце: Минни. Потом берусь за телефон, нахожу фотографии тех двух следователей. Дайана Кертис и Гидеон Брайант. Обоим слегка за тридцать. Оба мне не знакомы. Оба выглядят исключительно непримечательными.

— Ну как вы тут?

Я поднимаю глаза. Передо мной Эд Хартли, улыбается так, будто флиртует, но я все равно считаю его геем.

— Просто хотел поздороваться. И поблагодарить, что вложились в мой бизнес.

Я смеюсь:

— Да мы и десяти фунтов не потратили.

— Курочка по зернышку клюет. Времена нынче трудные! — Эд медлит, положив руку на спинку свободного стула напротив меня. Кольцо-печатка и безупречный маникюр позволяют предположить, что он как-то справляется, несмотря на низкий сезон. — Можно я скажу кое-что личное, миссис Брей? Каренза?

— Каренза. Да, конечно.

Эд садится на стул, освободившийся после Кайла. Подается вперед и с неожиданным пылом начинает:

— Я, может быть, лезу не в свое дело, но я и раньше заговаривал насчет этой семьи, которой вы… помогаете.

Отпираться нет смысла, он все равно в курсе.

— Тьяки. Вы упоминали, что знакомы с ними.

На лице Эда нет и следа его обычного восторженно-чарующего выражения, он явно озабочен, лоб нахмурен.

— Поосторожнее с младшим братом, Майлзом. Я как-то имел с ним дело, несколько лет назад, когда только-только приехал в Корнуолл. Он… — Очень долгая пауза. Эд качает головой: — Он легко возбудимый человек.

— Вы намекаете именно на то, на что намекаете?

Лицо Эда принимает еще более серьезное выражение, и он встает.

— Я и так, наверное, сказал больше, чем стоило. Просто будьте осторожны. Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы вернулись в мое кафе. — Он улыбается. — Не исключено, что тогда вы потратите больше десяти фунтов.

Он смеется, я улыбаюсь, напряжение спадает. Но Эд возвращается к работе, а я остаюсь с мыслями, которые меня очень тревожат. Почему, когда речь заходит об этом случае, меня все предупреждают? И почему мне вдруг особо указали на Майлза?

Королевский британский легион — благотворительная организация, которая оказывает финансовую, социальную и психологическую помощь ветеранам вооруженных сил страны и членам их семей. Красный мак — символ памяти о жертвах войн, начиная с Первой мировой войны. Легион раздает бумажные маки в обмен на пожертвования за неделю до Поминального воскресенья (второе воскресенье ноября), в остальное время продает их в ходе кампании по сбору пожертвований.