Призраки воды

2

После недолгого подъема по другому склону — Сент-Мавес окружен крутыми зелеными холмами — я подхожу к муниципальному обиталищу своей бабки в единственном в городе муниципальном квартале единственного, наверное, муниципального района во всем Сент-Мавесе. Вся прочая городская недвижимость облагорожена, отреставрирована и перепродана в сто раз — или на несколько миллионов — дороже. Большую часть муниципальных квартир выкупили их обитатели — и, конечно, перепродали.

Теперь моя бабушка со стороны матери, Элизабет Мэй Спарго, живет в блестящей изоляции[8]. Мне нравится воображать, что она, быть может, последняя корнуоллка Сент-Мавеса, не считая временных постояльцев вроде меня, которые то есть, то нет. Потому что ни один истинный корнуоллец не живет больше в чудесном корнуолльском городке Сент-Мавес, у самого моря. Ни один корнуоллец не живет больше на более просторном и таком чудесном корнуолльском полуострове Роузленд. Больше не живет.

В наши дни быть корнуолльцем в лучших местах Корнуолла слишком дорого. В наши дни очаровательный Сент-Мавес и Роузленд, на котором он расположен, населены приезжими.

Взбираясь по серым ступенькам серого бабулиного дома, я в сто девяносто восьмой раз в жизни задаюсь вопросом, почему власти Корнуолла решили сделать все муниципальные дома по возможности серыми. Может, в качестве наказания, чтобы устыдить их обитателей? Если да, то с моей бабушкой это не пройдет. У бабули Спарго нет стыда, да и стыдиться ей нечего: она отдала свой фамильный дом в Сент-Мавесе нам — мне, Кайлу и нашей девочке. А сама, сменив несколько частных квартир, водворилась здесь. Взобралась еще выше по холму.

Бабушка встречает меня у двери со своим обычным энтузиазмом. Она уже раскрыла объятия:

— Каренз-з-за! Дорогая! Так-так!

Бабуля, как всегда, делает вид, что мое появление для нее чудесный сюрприз, хотя мы к этому времени успели трижды созвониться и я каждый раз говорила, что приеду. У любого другого пожилого человека я заподозрила бы деменцию, но насчет Бетти я точно знаю, что деменции там и близко нет. А еще я знаю, что Бетти — самый маленький человек из всех, кто мне встречался в жизни, примерно четыре фута десять дюймов. Крашеные рыжие волосы, блестящие карие глаза. Бетти любит над собой посмеяться, когда-то давно она говаривала, ероша мне волосы: “В детстве я могла пробежать под лаской!”

Я живо помню, как Бетти рассказывала мне об этом. Я, шестилетняя — мама была еще жива, — как-то спросила, правда ли это, ведь бабушка Спарго и правда маленькая. Я спросила маму: “А правда, что Бетти Спарго могла пробежать под лаской?” — и мама рассмеялась и ответила: “Нет, конечно, бабушка тебя разыгрывает, не верь ни одному ее слову”.

Так я впервые столкнулась с выдумками — выдумками в хорошем смысле слова. Сложная вещь. Может быть, тогда-то у меня и пробудился интерес к человеческой психологии. Включая мою собственную персону, куда более застенчивую и неловкую, чем Бетти Спарго.

— Заходи, Каренза, заходи!

— Да я и так уже зашла.

— Вот, значит, и ты. Как я рада! Садись. Ка-а-ак я рада тебя видеть! Прекрасно выглядишь.

Я радостно хмыкаю.

— Мне надо похудеть, Бетти, я похожа на большой яблочный пирог.

— Чепуха. — Бетти, посмеиваясь, решительно направляется на кухню, до которой всего три ярда. — Мужчинам нравится, когда есть за что подержаться. Кстати, как там Джаго?

— Да ну тебя, Бетти.

Она хихикает. Я хихикаю.

Бетти Спарго вечно пытается выдать меня замуж — лучше всего, за Джаго-морехода. Она считает, что корнуоллка вроде меня должна выйти замуж за корнуолльца вроде него. Кайл для нее был недостаточно корнуолльским, скорее девонширским или эссекс-бристольским. Нам такие не подходят.

Пока Бетти возится на кухне, я разглядываю ее квартирку: ракушки, всякие симпатичные пустячки, книги Бронте, а также пейзажи с изображением гавани Сент-Мавеса авторства самой Бетти, очень неплохие работы для любительницы.

На каминной полке в первом ряду ее любимые фотографии — мы с братом, Лоиком-бродягой. Где он сейчас? В Алжире, в Амстердаме? В Антарктике? За Лоиком следуют правнуки. Тут же красивый портрет мамы, дочери Бетти, фото сделано незадолго до маминой смерти (она умерла от рака). Потом парный портрет: Бетти, гордо улыбаясь, стоит рядом с мужем, ныне покойным; после войны он служил в авиации.

Красотка. И мама тоже была красоткой.

А я никогда не могла похвастаться такой привлекательностью. Я смотрю на стоящую на каминной полке нашу с Кайлом фотографию — ее сделали, когда мы с новорожденной Минни только-только переехали сюда. В хорошие дни я выгляжу неплохо: круглолицая, довольно милая; еще мне говорят, что у меня красивая улыбка. Средний рост, средняя фигура, все среднее. Темно-русые волосы неопределенного оттенка, совсем непохожие на мамины темные блестящие волосы, такие же были у бабушки, пока не поседела. Теперь Бетти красит волосы, и огненно-красная, буквально пылающая прическа делает ее похожей на сгусток энергии ростом в четыре фута десять дюймов.

Фотографии моего единственного ребенка на полке нет. Наверное, бабушка держит эти снимки у себя в спальне, чтобы не расстраивать меня, когда я прихожу к ней. А может быть, ей самой невыносимо смотреть на них.

— Ну, что тебе подать? Выбирай!

Бабушка уже принесла чайный поднос, вариантов всего два. Коричневый керамический чайничек с чаем — или бутылка дешевого бренди из “Лидла”.

— Бетти, я всегда пью чай.

Бетти, посмеиваясь, наливает нам по кружке чая и себе — стаканчик бренди. “Чтобы не простыть в сырую погоду, милая”. Иногда мне кажется, что я единственный на весь Корнуолл человек старше двадцати одного, который не пребывает под мухой с ноября по март.

— Ну, рассказывай. — Бетти устраивается в другом кресле. — Как там Эль Хмуррито?

— Прекрасно. Все еще держит меня на расстоянии вытянутой лапы.

— И все еще боится маленьких собак?

— Угу.

Эль Хмуррито — это мой кот. Бетти подарила его мне три года назад, сразу после, он тогда был совсем еще котенком. Для меня он стал возможностью отвлечься — котенок-спаситель с какой-то невнятной травмой. Отсюда и проблемный характер. Из-за его отстраненности и хмурого вида в сочетании с внешностью — по мнению Бетти, он похож на испанца — я и нарекла его таким странным именем, Эль Хмуррито.

“Испанец” в устах Бетти звучит двусмысленно. С одной стороны, она считает испанских матадоров эффектными, ей нравятся отважные маскулинные мужчины: рабочие с оловянных рудников, мародеры-грабители потерпевших крушение судов, пираты, Мореход Джаго; с другой стороны, она считает, что “испанцы расхищают рыбные богатства Корнуолла”, она всегда использует именно этот восхитительный в своей точности термин — расхищают. Не “излишний лов” и не “воровство”. Она любит поговорить, Бетти. И мама любила. Я куда молчаливее и задумчивее. Я больше люблю наблюдать, чем участвовать.

Меня пронзает печаль. Как же не хватает моей несгибаемой мамы-болтушки. Как же мне ее не хватает. И как я ненавижу рак.

— Ты думаешь о Дженет, да, моя девочка?

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда.

— В смысле?

— Все ты понимаешь! — Бетти широко улыбается, ловко сворачивая с грустной темы.

— Бетти, — с деланой серьезностью говорю я, мне ясно, к чему она клонит, — у тебя нет дара, у тебя нет шестого чувства — ни у кого его нет. Чепуха это все.

Бетти беззлобно смеется. Этот диалог происходит, наверное, в миллионный раз — к нашему обоюдному удовольствию.

— Хочешь сказать, что это неправда? А, Каренза? Спарго владеют этим даром многие сотни лет. Женщины из рода Спарго. У твоей матери он тоже был, да и ты Спарго в той же мере, что и Брей, он и у тебя есть. Вот почему тебе так хорошо дается твое ремесло: ты можешь заглянуть на другую сторону, ты видишь людей насквозь, видишь рядом с ними их призрачные сущности.

— Нет, бабуля, я могу определить расщепление эго, сумеречное расстройство и, если повезет, распознать психопатию на ранних стадиях. Это называется судебная психология.

— Пф-ф. — Бабушка одним махом опустошает свой стаканчик. — Это дар Спарго, благодари своих кельтских предков. Мы привезли его из Гренландии, еще когда по Лобич бродили динозавры.

Бетти Спарго знает, что все это абсолютная чепуха, я знаю, что она это знает, и мы хохочем, после чего бабушка делает виноватое лицо — значит, собралась покурить. Бетти Спарго официально бросила курить десять лет назад, но в ее представлении “бросить курить” означает “курить в окно”.

Бабушка курит в окно, подбородок опущен на изящную ладонь — странно-обольстительная, настоящая соблазнительница, — и расспрашивает меня о клиентах. Бабуля Спарго любит сплетни даже больше, чем большинство любопытных, бойких на язык пожилых дам, и уж любимой бабушке-то я не могу отказать. Никому больше я не выкладываю подробностей о клиентах. Это непрофессионально. Только ей, да и кому это навредит?

Пока бабушка с удовольствием пыхтит сигаретой, я рассказываю ей про Келхелландов. Про Ромилли, ее мать, про всю эту безумную семью, болезненную, тоскливую, но карикатурно богатую. Дослушав, бабушка оборачивается ко мне и словно между прочим говорит:

— Ты в курсе, что бабушка Ромилли была бисексуалкой?

— Что?

Бетти прожила в Сент-Мавесе всю свою жизнь, она знает практически всех и практически всё, все истории, все сплетни. Оставшиеся пробелы она заполняет при помощи почтальона, или Джаго, или мясников в лавках, что недалеко от набережной. Так что я не сомневаюсь в точности таких сведений и все же удивлена, но подобная информация на вес золота.

— Правда? Ты уверена? Матриарх? Маргарет Келхелланд? Я думала, она сама благопристойность, а тут… бисексуалка?

Бетти кивает и, затушив сигарету, возвращается в кресло.

— Да. Об этом поговаривали в “Виктори”. У нее был роман с няней, они снимали на час комнаты в этом кабаке в Руан Ланихорн[9]. Неудивительно, что они все странноватые, такое же всегда вылезает наружу. Да я и сама подумывала попробовать лесбийский опыт, но мне духу не хватило.

Бетти смешит меня. Она всегда меня смешит. Иногда я провожу у нее не один час, и все это время мы с Бетти смеемся, но сейчас время вышло, скоро последний паром. Я встаю, Бетти кивает, и уже в дверях я вспоминаю:

— Подожди-ка, совсем забыла. Принесла же к чаю!

Достаю кекс в фольге, который испекла вчера для Бетти. Настоящий бисквит. Бетти обожает кексы, она когда-то сама пекла, но узловатыми артритными руками много не напечешь. Поэтому за выпечку теперь отвечаю я. Бетти, наверное, ждала этого кекса, ведь обычно я приношу ей что-нибудь, и когда она берет сверток, глаза у нее блестят от слез.

— Что ты, милая, зачем! Ну правда, ты так занята, интеллектуалка…

— Ах, если бы! У меня слишком много свободного времени, и я всегда рада испечь для тебя что-нибудь… К тому же ты только что выложила мне такие сплетни про Маргарет Келхелланд!

Бетти уже улыбается, относит кекс на кухню и крепко, словно в последний раз, обнимает меня. Я выхожу за дверь, машу ей на прощанье. Вот-вот опоздаю на паром. Джаго, конечно, будет ждать, но не вечно же. В ноябре темнеет быстро.

Взглянув на часы, я пускаюсь бежать. Уже смеркается, небо над Кэррик-Роудс[10] темное. Торопливо спускаясь к морю, я размышляю над словами бабушки Спарго о даре Спарго. Бабушка Спарго проницательна не хуже моей мамы, она умна и видит то, что остается скрытым от других, но все дело лишь в женской наблюдательности и умении слушать — действительно дар, однако никак не связанный с эволюцией и прочим.

Честно говоря, разговоры о “даре” меня слегка злят, хотя я никогда не показываю Бетти своего раздражения. Идея о “даре” отправляется к прочей сомнительной чепухе на тему “Кельтский Корнуолл”: одержимость каменными кругами, колодцы плодородия, а также Мен-ан-Тол[11], а еще девицы в дредлоках с ярмарки в Труро, из Сент-Агнес, с их кружевными викканскими[12] зодиаками и картами таро — все это просто смешно.

Это просто другая форма религии — только, может быть, более безвкусная. Пошлый способ отрицать смерть. А смерть, как мне довелось узнать, отрицать невозможно. Смерть невыносима, но вынести ее придется.