Призраки воды

15

Дверь Балду-хауса открывает Молли Тьяк. Ключ от двери лежит у меня в сумочке, но мне кажется не вполне правильным пускать его в ход, не постучав. Во всяком случае, пока. Может быть, когда-нибудь придет и его черед. Не знаю только, к добру это будет или к худу.

— А, это вы, — говорит Молли и прибавляет запоздалое “здравствуйте”, словно удивлена тем, что я здесь, но вообще-то ей все равно.

Я переступаю порог. Русые волосы Молли стянуты в тугой пучок, отчего изящные, резко очерченные скулы проявились еще отчетливее, а также стали видны малюсенькие татуировки на тонкой шее, загоревшей под корнуолльским солнцем.

Молли — в длинной темной юбке и белой льняной блузе — неторопливо идет через холл по направлению к кухне, каждые четыре шага она подносит к губам вейп и выдыхает обильные клубы пара. Пар пахнет яблоком, или корицей, или чем-то еще. Трава? Что-нибудь покрепче травы?

Мы уже привычно входим на кухню, и только тут я замечаю, как спокойно в доме. Я позвонила, чтобы предупредить Малколма, что хочу поговорить с Соломоном, он торопливо согласился, а потом пожаловался, что в ресторане дел по горло, и завершил разговор словами: “Я буду на работе допоздна. А Молли дома, она привезет детей из школы”.

Но детей в доме не слышно. А ведь если в доме есть дети, особенно такие неугомонные, как Соломон, то производимый ими шум невозможно не услышать даже в такой громадине, как Балду.

Я сажусь у кухонного островка, мне предлагают зеленый чай в пиале. Молли апатично произносит:

— Дети скоро вернутся, если вы приехали из-за них.

— Да, из-за них.

— Сегодня ими занимается Триша.

— Уборщица?

— Угу. Она заберет детей, я попросила ее об одолжении. Триша сказала, что будет днем в Пензансе, а Грейс там записана к зубному — осмотр или вроде того… — Ее взгляд скользит по мне, оцепеневший, безразличный. — Я-то думала, что в кои-то веки побуду в доме одна. В милом отчем доме. Ну ладно.

Это сказано явно в пику мне. После ее слов во мне поднимается негодование: твои племянница и племянник отчаянно нуждаются в помощи, именно я стараюсь помочь. Еще меня смущает ее странная позиция — с одной стороны, она явно любит этот дом, но иногда в ее тоне прорывается холодное равнодушие к Балду. Или даже отвращение?

Еще я понимаю, что поглядываю на татушки профессионально. Четыре, пять, шесть — может, есть еще? Работая судебным психологом, я насмотрелась на татуировки, изучила тайный язык тюрьмы — наколки в шахматном порядке, точка под глазом, татуировки во всю руку — и знаю неписаное правило, выведенное судебными психиатрами касательно людей с татуировками и пирсингом: больше шести означает, что их обладатель склонен к суициду. Каждое колечко в соске, каждая новая ситуативная татуировка после определенного их числа становится, возможно, ступенькой на лестнице саморазрушения. Особенно это касается наколок на руках и лице, а также пирсинга в не самых обычных местах: брови, щеки, гениталии. Маркеры, указывающие на смерть, словно следы на земле в старых полицейских детективах, которые мой жадный до головоломок мозг поглощал во множестве.

— Интересная татуировка. — Я указываю на явно неудачную, расплывшуюся тату на левой ладони Молли, у основания большого пальца. То ли крохотный дельфин, то ли раздавленный муравей.

— А. — Молли слегка краснеет. Бинго. — Эта. Да. Глупости на Ибице. Не лучший день моей жизни.

Мне становится неловко, зачем я с ней так резко. Но, с другой стороны, Молли не проявляет ни готовности сделать шаг навстречу, ни дружелюбия. И все же надо бы с ней полюбезнее.

— Чем вы занимаетесь, Молли? В смысле — когда вы не здесь?

Пожимает плечами, выпускает клуб пара.

— У меня лавка в Сент-Айвзе. Продаем туристам традиционную бижутерию. Кельтские кресты и прочую ерунду. Я говорю покупателям, что мы делаем безделушки из металла с кораблей, затонувших возле Силли[51], и они клюют. А на самом деле это все штамповка из Гуандуня.

Я вежливо смеюсь. Заработала очко и могу расспросить о наследстве, деньгах, Малколме, о соперничестве его детей, об отчужденности Грейс и, конечно, задать главный вопрос: какова вероятность того, что у Грейс другой отец. Но все вопросы слишком уж в лоб, а последний еще и откровенно груб, поэтому я начинаю издалека:

— Можно задать пару-тройку вопросов о семье? О прошлом?

Молли рассеянно постукивает по вейпу — кажется, там кончилась жижа или чем он там заряжен.

— Черт. — Откручивает наконечник и повторяет: — Черт. Потом, словно вспомнив обо мне, спрашивает: — Можно — что?

— У меня есть пара вопросов. Прошу прощения, если они покажутся слишком личными, но ваш брат просил меня помочь, а значит, мне придется работать со всей семьей.

— Конечно. Черт. Почему нет… Вопросы.

— Хорошо. Вы не могли бы рассказать, какие отношения у вас были с Натали? Понимаете, если брат внезапно женится на женщине гораздо моложе себя, сестра может воспринять ее как конкурентку.

Теперь Молли не отрываясь смотрит на меня. Вид у нее уже куда менее оцепенелый, а светло-карие глаза блестят. Как будто она давно ждала, что кто-нибудь заведет разговор об этом.

— Вы правда хотите знать обо мне и Натали Скьюз?

— Да.

— О моей плодовитой красавице-невестке. Обо мне и причисленной к лику святых Натали?

Плодовитой. Слово гудит, как колокола на церкви Святого Бариана.

— М-м, да. Можете развить мысль?

Молли хитро улыбается:

— Не-а. Если я начну говорить правду, меня обзовут завистливой сукой и запишут в подозреваемые. В очередной раз. — Хриплый смех. — Потому нет, не могу…

Я подавляю настоятельное желание достать телефон и включить на запись.

— Что вы хотите сказать, Молли? Необязательно рассказывать мне все. Но я искренне хочу помочь.

Нас прерывает шум мотора, отдаленные голоса, дети. Молли закатывает глаза:

— Как не вовремя, милая.

— Может, попробуем позже?

— Да… может быть, — с растяжкой произносит Молли. Потом вдруг наклоняется, очень близко, хватает мою руку, сжимает. — Знаете, Каренза, вы кажетесь мне неплохим человеком.

— Надеюсь. Я специалист и здесь, чтобы поддержать эту семью. Я не…

Она кивает.

— Поэтому… мой вам совет: уезжайте.

— Что? — Я непонимающе смотрю на нее.

— В этом доме всегда было жутко, гуляли сквозняки и творилось черт знает что. Но мы тут привыкли. Мы справимся, мы всегда справляемся. Мы Тьяки. И нам не нужно, чтобы какой-нибудь придурок, порывшись в прошлом, усложнил все еще больше. Чтобы из-за него бедным детям, бедной Грейс стало еще хуже.

Я сбита с толку. Слова настолько странные, что просто не укладываются у меня в голове, а Молли уже направляется в холл встречать детей, и мне остается только последовать за ней.

Уборщица Триша как раз вынимает ключ из замка и поворачивается к детям:

— Солли, Грейс, заходите. На улице снова дождь.

Трише около сорока, и сейчас, когда капюшон откинут, я вижу, что у нее осветленные волосы и доброе лицо. Триша доброжелательно улыбается мне, но меня поражает выражение ее глаз, контрастирующее с улыбкой.

В глазах ее страх.

Триша озирается в холле так, словно ей страшно, словно ей невыносимо даже думать о том, чтобы сделать еще хоть шаг. А ведь она приходит сюда и занимается уборкой дважды в неделю. И тут я вспоминаю, что говорил о ней Малколм: “…с уборкой справляется быстро, всегда в наушниках и всегда в накинутом капюшоне…”

— Триша, как они? — спрашивает Молли.

Триша бросает нервный взгляд на меня, потом на Молли.

— Нормально. Ну, нормально. Немножко как бы рассеянные. Ладно, мне пора.

Триша отступает, пятится на крыльцо, в сумеречный ноябрьский дождь, накидывает темный капюшон. А вот и дети.

Соломон, конечно, взбегает на крыльцо первым.

— Молли-Молли-Моллимо!

Молли улыбается — искренне, естественно. Соломон обрадованно кидается ко мне:

— Каренза, ты вернулась! А я придумал, что хочу на Рождество! Экзоскелет!

Но в мальчике сегодня есть что-то странное. Он то и дело прерывается, вертит головой, озирается то так, то сяк, словно слышит что-то, чего мы не слышим. Я смотрю на него, и во мне поднимается странное, болезненное чувство.

— Соломон…

В дом входит Грейс. Оглядывает всех поочередно и спокойно произносит:

— Опять он за свое, тетя Молли. Опять. Он опять видит этих птиц.

Триша с фальшивой беззаботностью машет:

— Ну, всем пока-пока!

И исчезает так же быстро, как появилась. Слышно, как машина, взвизгнув шинами, уезжает. Мы все направляемся на кухню.

Молли оборачивается ко мне, взмахивает вейпом.

— Можете присмотреть за крепостью? Мне нужны картриджи для этой штуковины. Дела на час, не больше.

Прежде чем я успеваю возразить, Молли исчезает. Хлопает дверь, заводится мотор, и по дорожке мимо окна кухни проезжает машина — направляется к залитой светом, уютной цивилизации.

Дверь кухни распахивается. Появляется Грейс с тарелкой, на которой два аккуратно расположенных печенья и стакан сока розового цвета. Грейс проходит мимо меня, роняя:

— Он там. Вы с ним один на один.

Я не двигаюсь с места, борясь с внезапным непрофессиональным чувством: мне до ужаса не хочется заходить на кухню.

Не хочется остаться один на один с Соломоном Тьяком.