Призраки воды

22

Последний, извилистый участок дороги от Фалмута до Балду я проезжала столько раз, что уже помнила названия не только деревушек, но и ферм. И названия лугов. И узнавала пирамидки из камней. Должно быть, я смогу опознать каждый холмик, поросший утесником, который дрожит под холодным декабрьским ветром.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан[62].

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Звучит немного похоже на буддийскую мантру или мольбу древним богам: да не встретится мне груженный силосом неуступчивый деревенский грузовик, который вынудит меня тащиться с полмили задним ходом на скорости миля в час.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Халвин. Босава. Роузмодресс-клиф[63].

Роузмодресс-клиф?

Проезжая на повороте еще один стоячий камень[64], я размышляю, откуда берутся такие названия. Я знакома с корнуолльским языком, и многие из этих слов не кажутся мне исконно корнуолльскими, но они звучат и не по-английски. Может, у них вообще другое происхождение. Мысль странная, но она мне нравится: этот последний, затерянный, отдаленный, нетронутый, увечный, бледный, дикий, продуваемый всеми ветрами, опыляемый солью, поросший кривыми лесами, шаткий языческий обрыв мира так глубоко затерялся в собственных жутких долинах, что здесь еще можно разглядеть нечто даже более древнее, чем корнуолльский или английский, особенно в холодные зимние дни или туманные весенние утра. Здесь словно обнажен глубинный шов земли.

Чун[65]. Тол Тофт. Залив Зон Гампер.

Балду. 1/3 мили.

Я чуть не ахаю от удивления. В кустах на развилке стоит, покосившись, настоящий дорожный знак — печальный деревянный указатель Викторианской эпохи. Наверное, раньше я его не замечала, потому что его скрывала листва. А теперь, с приходом зимы, он на виду.

Подбадривая свою старушку-машину, я еду по ломкой грунтовой улочке — сегодня в Пенуите дьявольски холодно, земля промерзла — и заворачиваю наконец на подворье Балду-хауса, выбираюсь на ветер. Прекрасный, пахнущий океаном ветер, который расчищает небо до морозной синевы.

Если не считать шороха и скрипа нагих ветвей, стоит тишина. Машин во дворе нет. Исчезли даже коровы, философски жевавшие жвачку на соседнем поле. Никто на меня не смотрит. Птиц нет. Нет людей. Нет овец.

Я открываю багажник, достаю сумку. Приятно увесистая, она содержит все необходимое для трех ночей в Балду плюс практичную одежду для прогулок по зимним утесам и два очень неплохих пуловера для возможных торжественных трапез. Бывают такие у Тьяков? Как вообще живет эта семья? Приходят ли к ним гости?

Для этого я и приехала. Заглянуть под капот, проверить двигатель: эмоции, которые направляют эту драму. Отпирая дверь, я наслаждаюсь приключением, хотя лучше бы мое одиночество не так бросалось в глаза.

В доме никого, я чувствую это, едва вдохнув уже привычный запах тлена, висящий в гулком холле.

— Привет!

Понятно. Молли нет, нет детей, нет Триши, нет вообще никого.

Подхватив сумку, иду на кухню. Зимнего света вполне хватает, чтобы все здесь рассмотреть. В доме так тихо, что я даже слышу, как мой телефон энергично вибрирует. Достаю его: сообщение от Малколма Тьяка.

Дети на празднике. Допоздна. Молли сегодня не будет. До семи вечера дом в вашем распоряжении.

Значит, времени у меня достаточно, чтобы как следует обследовать Балду.

Но в подвал я точно не полезу.

В гостиной большой новый телевизор, старинный каменный камин, шкафы с антикварными книгами, полки с коллекцией камней и руды, на полу разбросаны игрушки: зеленый инопланетянин из странной желеобразной массы и еще один динозавр из лего, побольше, с небрежно перекошенной мордой. На деревянной подставке в дальнем углу я обнаруживаю большую старинную книгу.

Выцветшие, тисненые золотом буквы на обложке — Библия. Да, Малколм же упоминал о ней. “Семейную Библию никто не сжег”.

Книга очень тяжелая, в руках долго ее не удержишь. Я ставлю ее на пюпитр, листаю. Бытие, Екклесиаст, Апокалипсис. Почтенный шрифт, изысканные черно-белые иллюстрации. Пророк Господень поражает народ израильский.

В самом конце замечаю кое-что более интригующее. Генеалогическое древо Тьяков. Оно начинается в конце семнадцатого века, записи от руки — сначала гусиным пером, потом вечным пером, черными чернилами, и, наконец, современными ручками. Даты рождения, бракосочетаний, смертей. Ручки становятся все дешевле по мере того, как иссякают рудники Тьяков, — страницы свидетельствуют об упадке.

Кто-то — Малколм, Молли — продолжает составлять генеалогическое древо. Натали Тьяк, урожденная Скьюз, записано шариковой ручкой, жена Малколма. Ее дети тоже здесь, вопрос родительства не поднимается. Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Соломон Эндрю Треворта Тьяк. Однако даты смерти Натали нет. Слишком больно? Слишком рано?

Слишком сильное чувство вины?

Я закрываю Библию, покидаю гостиную и медленно обхожу другие комнаты. Закутанные в саван, тихие, пыльные. Одна набита музыкальными инструментами и старинным фарфором, следующая абсолютно пуста. А вот и столовая. Выглядит причудливо: роскошная мебель красного дерева и пластмассовое пляжное ведерко, на каминной полке свадебные фотографии, с которых улыбаются Натали и Малколм, Натали действительно красавица, а Малколм выглядит так, будто сорвал джекпот. Выдвигаю один из ящиков буфета — набит потускневшим серебром.

Ничего интересного и неожиданного тут нет. Выхожу в холл и направляюсь к лестнице.

Наверху находок еще меньше, чем на первом этаже. Обычные спальни, ванные, чуланы. Безделушки, пыль, в одной из комнат обнаруживаю микроволновку и холодильник, словно кто-то решил тут обосноваться изолированно от остальных.

Меня интересует лишь одна спальня.

Спальня Малколма. Та, которую он должен был делить с Натали.

Тихонько нажав на ручку, открываю дверь, и на миг меня охватывает страх, словно разгневанный призрак Натали Скьюз ждет у меня за плечом. Вхожу и осматриваюсь.

То, что с порога указывало бы на покойную жену, исчезло. Ни духов, ни косметики, ни одежды — ни единого признака, что здесь не так уж и давно жила женщина.

Ванная при спальне идеально чистая, роскошная, современная. В дальнем конце комнаты еще одна дверь. На двери приклеенный скотчем листок: “Кабинет” — похоже, написал Соломон, а может, Грейс. Или напоминание детям, которые бродят по дому, или еще кому-нибудь. “Не входить: здесь папа работает”.

Эта дверь надежно заперта. И ключа Малколм мне не дал. Я перебрала всю связку.

Наверное, пока достаточно. Но меня охватывает охотничий зуд — надо еще кое-что попытаться прояснить. Приближаюсь к туалетному столику и вижу ручное зеркальце.

В мозгу так и щелкает.

Зеркало опять сменило место обитания — должно быть, его принес сюда Малколм. А может, оно меня преследует. Абсурд, конечно.

Какое-то время я просто смотрю на вещицу — серебряная, изящная, стекло слепо отражает потолок. Меня снова передергивает, будто зеркальце ядовитое или может взорваться, соединенное проводками с опасным прошлым. Цыкаю на себя: это всего-навсего зеркало, пусть и старинное, пусть и похищенное с какого-нибудь потерпевшего крушение корабля. И тут, не сводя с него взгляда, я вспоминаю: у меня же есть друг, который мог бы мне помочь. Друг еще по университету, антиквар, ныне богатый лондонский аукционист.

Достаю телефон и пишу ему на электронную почту.

Привет, Бен, давно не виделись! Очень давно. Надеюсь, у тебя все хорошо. Понимаю, что просьба несколько внезапная, но все же: ты не мог бы помочь с одним делом? Я нашла старое зеркало, китайское. Можешь сказать, что это такое? Что означает надпись, что вообще оно может значить…

Прикрепляю несколько фотографий, в конце выражаю надежду на скорую встречу в Лондоне.

Лондон! Здесь, в Пенуите, мысль о Лондоне кажется пьянящей, соблазнительной. Но, похоже, я никогда больше не увижу ни одного большого города, не говоря уж о Лондоне.

Друг отвечает через минуту после того, как я нажала “отправить”. С нетерпением открываю письмо.

Привет, я в отпуске. Вернусь на работу…

Черт. Чувствую себя обманутой, но не станешь же обвинять старого товарища в том, что он уехал в отпуск. Придется до его возвращения поработать с зеркалом самой. Отложив телефон и уняв нервное возбуждение, я осторожно беру зеркало. Подношу к глазам, всматриваюсь в гравировку, разглядываю потертую рамку, изучаю прелестную, в печальных вмятинах ручку на предмет тайника, словно тут может скрываться записка со смертным приговором Натали Тьяк. Тайника нет. Неудивительно.

Я поворачиваю зеркало стеклом к себе, вижу свое круглое лицо, и темно-русые волосы, и нос, предмет моего легкого недовольства, и встревоженное выражение женщины меланхоличной, но знатока своего дела. Рассматривая себя, я вдруг обнаруживаю что-то у себя за спиной. Ветки дерева. Обнаженные, они скребут по стеклу, странно колышутся, словно потревоженные кем-то, словно только что кто-то сидел на них — большая птица или… ребенок?

Ребенок?!

Резко оборачиваюсь. За окном… ничего. Ветки неподвижны, черные кости на фоне сияющей сини зимнего неба, которое смотрит вниз, на парк, где я еще не была. Тут я вдруг осознаю: парк! Это же важное место. Соломон говорил, как его мать любила возиться с цветами.

С облегчением положив зеркало, я спускаюсь на теплую кухню, иду к задней двери. Она заперта, но на этот раз у меня есть ключ.

Выйдя из дома, я сразу оказываюсь в парке — он большой, зеленый, неопрятный и очень красивый, даже в неуюте ранней зимы. Дорожка, вдоль которой тянется живая изгородь, упирается в журчащий фонтан, сложенный из древних камней. Маленький пруд, похоже, дал приют рыбам, которые поднимают муть со дна, вода уже начинает подергиваться ледком. Парк обширный, уход за ним наверняка слишком дорог, но запущенность лишь придает ему очарования.

Парк переходит в дикий Пенуит. Это даже не фермерские угодья. Вересковая пустошь, а дальше лес. Но тут я замечаю ржавую калитку и тропинку. Куда она ведет?

Смотрю на часы: без двадцати четыре. Зимнего светового дня хватит, наверное, еще на полчаса. Двадцать минут. Успею. Что это за тропинка? Может, по ней ходила Натали? Толкнув калитку, я выхожу. Утесник и камень ведут меня прочь из парка, но потом разделяются на три дорожки. Стою, раздумывая, и тут до меня доходит, что на мир опустились серые декабрьские сумерки, а я глупейшим образом заблудилась. Свет почти ушел.

На ясном ночном небе начинают загораться первые звезды.

Спотыкаясь, я иду в одну сторону, потом в другую. Огней, по которым можно было бы сориентироваться, нет. Нет здесь других домов. И в Балду я свет не включала. Идиотка. Да еще ночь безлунная. Фонарик в телефоне! Я сую руку в карман и вспоминаю, что оставила телефон рядом с отравленным зеркалом.

На этот раз у меня даже фонарика при себе нет.

От страха меня начинает потряхивать. Пытаюсь успокоиться. Я всего в двадцати минутах от дома. Вряд ли дальше. Но где он, Балду-хаус? В кромешной тьме запросто можно уйти не в том направлении. Но так ли это опасно? В конце концов я наткнусь на какую-нибудь сельскую усадьбу или дорогу даже в такой налившейся черноте — это все же не джунгли Амазонки.

Да нет, джунгли как есть. Мне все настойчивее кажется, что именно это и произошло с Натали. Была темная ночь. Натали расстроил дурной сон или какие-то воспоминания. О приюте в Пензансе. Вышла развеяться и заблудилась. Запаниковала, упала со скалы в Зон Дорлам — и умерла.

Нет. Не может такого быть. Натали Тьяк наверняка ориентировалась на этой тропе как никто. Даже в полной темноте. К тому же она явно пришла с другой стороны. По пенбертской дороге подъехала к Зо ну как можно ближе, а потом шла пешком? Может, ее гибель и правда трагический несчастный случай?

Ох, слава богу! В призрачном свете звезд я различаю знакомые очертания. Пирамидка-тур[66]. Я ее видела, когда удалялась от парка. Вот она, дорога к Балду-хаусу.

Холод ужасный, ночь ясная, зимний ветер пробирает до костей. Мне страстно хочется оказаться под защитой стен. Я торопливо, почти бегом, направляюсь вниз по тропинке. Да, да. Конечно, это она.

— Стойте!

Голос. Очень громкий мужской голос. Незнакомый. Вот теперь страх подступает вплотную — первобытный страх женщины, которая почти в полной темноте натыкается на мужчину.

Я пускаюсь бежать.

— Стойте!

Не буду я останавливаться. С чего вдруг? Остановиться, чтобы меня изнасиловали? Мне надо в Балду. Я уверена, что направляюсь в Балду. Как только добегу до Балду, тут же захлопну за собой дверь, поверну ключ и окажусь в безопасности. Какой-то мужик шляется по этим идиотским пустошам, в темноте, натыкается на женщину. Понятно, что ничего хорошего от него ждать не приходится, я таких повидала достаточно и знаю, на что они способны.

— Да стойте же! Подождите!

Я не обращаю внимания на выкрики. Улавливаю вспышку: фонарик. Бегу еще быстрее, но спотыкаюсь о колючую ветку ежевики. Ветка вцепляется в штанину, щиколотка выворачивается, и я вскрикиваю — сейчас преследователь схватит меня.

Нет, ничего у мерзавца не получится. Я вырываюсь и несусь дальше, скольжу по булыжникам, подгоняю себя, ощущая, что монстр совсем близко. Но он все-таки хватает меня, как завзятый регбист хватает мяч.

— Поймал-поймал-поймал!

Пытаюсь вырваться, но он прижал меня к земле. Крупный, сильный, свирепый. Вот оно и случилось. Самому страшному моему кошмару суждено сбыться в темноте и холоде, среди камней древнего Пенуита.

— Чокнутая. Посмотрите вперед. Видите? Уймитесь же.

Куда посмотреть? Я приподнимаю голову и смотрю перед собой. И при виде открывшейся картины в мозгах у меня резко проясняется. Я меньше чем в футе от зияющего черного провала, отвесно уходящего вглубь земли.

Старая шахта. В которую я чуть не свалилась. Камешки под моими руками медленно осыпаются — еще ничего не кончено, я и сейчас могу грохнуться в эту жуткую яму. Я медленно съезжаю к пропасти.

В голове гулом пробиваются слова.

Черный рудник.

“Бал ду”.