Призраки воды

6

Пустые кружки заботливо составлены в посудомойку. Малколм Тьяк ведет меня на экскурсию по дому. Экскурсия короткая — у него много дел.

— Он большой. И старый. Этот дом.

— Я заметила.

— Идемте.

Мы выходим в главный холл, который, наравне с кухней, кажется нервным центром дома. Я снова вдыхаю особый запах: время, олифа, кожа… и увядшие розы. Как на старом сельском кладбище. Только более сладкий и печальный запах, странный.

Холодно.

Я ежусь, ловлю взгляд хозяина из полумрака.

— Вы уж извините, но здесь бывает зверски холодно. Не могу позволить себе отапливать весь дом, мы так в трубу вылетим. Так что тепло и светло у нас всего в нескольких комнатах — у детей, у меня и в гостевой, где живет Молли. В паре гостиных. Вот и все. Если решите спуститься в туалет на первом этаже, вам может понадобиться верхняя одежда. А после наступления темноты — фонарик.

Я хочу спросить об очевидном, но медлю… Однако напоминаю себе, что я здесь в качестве судебного психолога, моя работа и состоит в том, чтобы спрашивать об очевидном. Эта семья не нуждается в вежливости, она нуждается в помощи.

— Малколм, вы не думали перебраться в более удобное место? Дом большой, холодный. У вас дети, а до ближайшей школы несколько миль.

Хозяин морщится, словно слышал подобное уже много раз.

— Конечно, думал. И отвечал себе: нет. Тьяки владели Балду много веков. Шестьсот лет? Восемьсот? И речи не может быть о том, чтобы мы его продали. Или перебрались в другое место. Бред. — Он говорит так, словно это дело решенное. — За садом, позади дома, у нас рудники, рудники дрянные, они начали приносить доход только в девятнадцатом веке, а в восьмидесятых годах того же века их закрыли. Но они принадлежали нам. И мы в долгу перед ними. Перед нашей землей. Нашими рудниками. Мы же их разрабатывали! Тьяки жили здесь.

— А угодья вокруг?

— Не-ет. Я их сдал другому фермеру. Терпеть не могу коров, их терпеть не мог мой отец, и его отец тоже. Я и молоко-то не переношу, в основном из-за слизи, которая течет из коровы.

— Никогда об этом не задумывалась.

Хозяин мрачно усмехается.

— Дело Тьяков — сражения и рудники. Мои предки подавили Восстание[32], приобрели много земель. — Он сообщает об этом не без гордости. — Ну, может, мы и мародерством промышляли. В той маленькой бухте.

— А другие Тьяки?

— Отец умер. Мама в Пензансе, инвалид. Сидит в коляске. Не смогла здесь оставаться, отдала дом мне. Вот я тут и живу. С детьми. И никуда отсюда не уеду.

Во мне просыпается профессиональная настороженность. Значит, мать отдала дом Малколму. Молли, младшая сестра, Балду не унаследовала. Она вообще хоть что-нибудь получила?

Не исключено, что один источник напряжения, царящего в этой семье, я уже обнаружила.

— Ладно, — продолжает Малколм. — Внизу — подвал, темный, сырой и холодный. Средние века. В восемнадцатом веке там хорошо было хранить контрабандный бренди, а больше он ни на что не годен. Я как-то отнес туда запчасти от моторной лодки — заржавели за неделю.

— А наверху?

— Спальни. Семь. Идиотизм. Там, — он взмахивает рукой, — у нас утренняя столовая, не используется, музыкальная комната, не используется, зимний сад с книгами — там светло и почти сухо. Хозяйственные постройки, теплицы — могу продолжать до бесконечности. Ну вы поняли. Дом на любой возраст. Кухня — его сердце. А теперь у меня дела, завтра доставка в ресторан. Хотите поговорить с Грейс? Сейчас, наверное, подходящее время. Им сегодня задали на дом, а домашнее задание она всегда делает после обеда, но если вы торопитесь…

Кажется, экскурсия по дому окончена. Да, не Хэмптон-корт[33]. Но суть я уловила, и я действительно хочу поговорить с Грейс с глазу на глаз, чтобы начать работу. Не провести заранее подготовленную беседу, такая беседа подождет, а пока мы просто поболтаем. Скудный день уже догорает, и до дома мне восемьдесят минут езды сквозь осеннюю тьму.

— Она у себя. — Малколм указывает на скромно-величественную деревянную лестницу с неровными ступеньками. — Третья дверь слева. Просто постучите.

С этими словами он уходит.

Света все меньше, ступеней почти не видно. Ленивый дождик вернулся, шелестит по окнам, мокрый ноябрь идет все по той же монотонной дорожке — в зиму. Я шарю по стене, щелкаю выключателем, и тусклая экономичная лампочка бросает желтый свет на холл и перила, лестницу удается кое-как разглядеть.

Наверху, на такой же полутемной площадке, я медлю. Здесь арочное окно — готическое. Из него открывается вид на леса и поля, окружающие дом. Между очертаниями скал видно море, почти черное в сумерках. Корабль на горизонте мокро переливается огнями. Он так далеко, что как будто стоит на месте.

Вот и третья дверь слева, такая же старая, как остальные. Здесь старое всё, все половицы скрипят, свидетельствуя о старинном упадке, и все же деревянные полы покрыты изысканными турецкими коврами. Я начинаю подозревать, что деньги у Тьяков нешуточные, и деньги эти в семье уже давно.

Тихонько скребусь в дверь. Мне отвечает тихий одинокий голосок:

— Да?

— Привет, Грейс. Это Каренза. Можно войти?

Долгая пауза. Потом:

— Нет.

— Извини?

Молчание.

— Грейс?

Девочка за дверью громко вздыхает и спрашивает:

— А зачем вам входить?

— Ну… вдруг тебе нужна моя помощь.

Еще одна пауза, дольше первой. Потом Грейс произносит:

— Ладно.

Я поворачиваю дверную ручку, та скрежещет. Слава богу, в комнате светлее. Милая просторная спальня с зелеными стенами и большими георгианскими подъемными окнами, одно из которых полуоткрыто, за окном шелестит в сумерках сад. Если Малколм не соврал, то старые рудники где-то рядом, а зачем бы ему врать?

За этой мыслью приходит другая. Я осознаю, какой опасности подвергаюсь, просто приезжая сюда. Единственный мужчина, проживающий в этом доме, может оказаться женоубийцей, а я сунула нос в дела его семьи. Он понимает, что я могу что-нибудь разнюхать, и не хочет, чтобы я бывала в доме, но в то же время у него нет выбора: его детям нужна помощь.

От страха на миг сводит желудок. Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайл никогда не отправил бы меня в опасное место. Мы развелись, но за разводом стоит трагедия, а не обида. У нас с бывшим мужем слишком много общего.

Грейс сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, на коленях книга. “Холодный дом” Диккенса. В десять лет? Да, умная девочка. Начитанная. “А домашнюю работу она всегда делает после обеда”.

На Грейс черные легинсы, черная футболка, а кофту с капюшоном она сменила на белый кардиган на несколько размеров больше, который превращает девочку в странноватую старушку. Я машинально сканирую комнату. Читать местность, как психологический шрифт Брайля, — один из профессиональных навыков.

Комната Грейс украшена старинными картами Корнуолла, изображениями плывущих куда-то кораблей и разномастной всячиной. Раковины большие, раковины витые — наверное, она подобрала их в заливчике, на скалах. Два глобуса — тоже старинные? И старое, облезлое чучело хорька с навеки оскаленными отвратительными желтыми клыками — хорошо, что в стеклянной витрине.

Вдоль двух стен стеллажи с книгами. Еще Диккенс, “Дракула”, сонеты Шекспира, “Гарри Поттер”, книги о китах и Антарктике. Медные инструменты. Мореходные. Предмет, похожий на секстант. Старое серебряное зеркальце. Как будто здесь живет специалист по истории военного флота.

— Грейс, можно сесть на этот стул?

— Да, — говорит Грейс так, словно пожимает плечами.

Кое-что о Грейс я уже знаю, теперь к уже имеющейся информации прибавляются односложные ответы и нежелание смотреть мне в глаза. На пороге маячит возможный предварительный диагноз “расстройство аутического спектра”, но я не концентрируюсь на этом. Сейчас это неважно. Я хочу помочь этой девочке с нервным расстройством, которое не укладывается в рамки понятия “нейроотличность”. И горевание — не синдром. И страх тоже — особенно если есть чего бояться.

А маленькая Грейс Тьяк считает, что они все в опасности. Эта девочка очень напугана. Где источник ее страха?

— Я приехала, чтобы помочь, Грейс, но нам надо поговорить. Ты не могла бы отложить книгу?

Упрямый вздох, потом:

— Ладно.

Книга отброшена, Грейс смотрит вверх и в сторону. Резко очерченное хорошенькое бледное личико. Грейс отворачивается к приоткрытому окну, которое дребезжит под напором ветра и черноты, и говорит:

— Дождь. Опять. Всегда идет дождь.

— Не любишь дождь?

— Не люблю.

Сказано это не без раздражения, за словами следует молчание. В окно задувает холодный сырой ветер. Я специально затягиваю молчание, дожидаясь, пока Грейс станет некомфортно. Похоже, она может молчать довольно долго. Однако я ошиблась, долго ждать не приходится, через минуту Грейс начинает говорить:

— Но… мне нравится ветер. Я люблю, когда в Балду ветер. На прошлой неделе я читала про корабль, который унесло ветром так далеко, что он превратился в ворона, красивого ворона, а потом умер. Утонул ночью в море.

Она взглядывает на меня, серо-голубые глаза вспыхивают, но потом девочка снова отворачивается.

Я хватаюсь за эту возможность.

— Грейс, мне бы хотелось обсудить… Ты кое-что говорила.

— Например?

Если бы она посмотрела на меня прямо, я смогла бы расшифровать выражение лица, язык тела. Но Грейс Тьяк не обязана этого делать. Ее взгляд не отрывается от окна, словно за ним чье-то лицо или захватывающий вид на старые китобойные суда.

В комнате тихо, если не считать ветра и дождя. На меня в упор глядит мертвый, набитый тряпками хорек. Или это норка? Желтые клыки наготове, лесной убийца.

Надо же с чего-то начинать.

— Грейс, ты говорила отцу, что ваша семья в опасности.

— Не говорила, — следует быстрый ответ.

— Он сказал, что говорила.

— Не говорила.

— Но…

Холодный ветер Пенуита надувает занавески. Я начинаю формулировать очередной вопрос, но тут Грейс оборачивается, теперь она с яростью не отрываясь смотрит мне за плечо.

— Мой отец лжет.

— Прости?

— Не верьте ему. Ничему, что он говорит. Не верьте. Он принес то зеркало. Вон то. Сказал, что мамино, что оно, может быть, мне понравится. Он врал. Ненавижу это зеркало. Оно страшное. Всегда таким было.

Десятилетняя девочка — и клокочущий, ключом бьющий гнев. Я в замешательстве смотрю на изящное, явно старинное зеркало с длинной ручкой. Небольшая красивая вещица кротко серебрится в темноте полки.

Я тянусь к нему, чтобы посмотреть поближе.

— Нет! Не трогайте! — пронзительно вскрикивает Грейс.

— Почему?

Лицо у девочки мрачнее некуда.

— Оно мамино. Вдруг вы увидите ее лицо? Солли говорит — он видел.

Тут уж мне самой делается жутковато. Все-таки Грейс десять, пора бы перерасти магическое мышление. Неужели это регрессия? И Грейс какой-то скрытой частью души застряла на уровне семилетки?

— Когда, Грейс, когда Солли видел маму? В зеркале?

— Тогда.

— Когда?

— Не скажу. Спросите Солли. Она… Это все из-за него, он сделал кое-что ужасное.

— Грейс?

Снова молчание. Ветер, хорек. Охотится на кроликов.

— Мне пора делать домашнее задание. Я всегда делаю домашнее задание после обеда, — бормочет Грейс.

— У меня всего пара вопросов. “Он” — это кто? Соломон?

— Не скажу.

— Хорошо. А почему ты говоришь, что “Солли сделал кое-что ужасное”?

— Я не сказала “Солли”, я сказала “он”. КОЕ-ЧТО!

— Грейс?

— Кое-что! — Девочка уже пронзительно кричит. — Кое-что! Кое! Что! Почему вы не слушаете? Почему никто никогда меня не слушает?

Сыплются громкие слова. Грейс маленькая, ей трудно, она в гневе, а может быть, ей вот-вот станет совсем плохо. Как будто еще немного — и девочка разразится истерическими всхлипываниями.

Я и так сильно надавила. Зачастую с детьми труднее всего.

— Ладно, Грейс. Прости, пожалуйста, что я тебя расстроила.

— Не расстроили, — говорит Грейс стене у меня за спиной.

— Вот и хорошо.

Молчание.

— Наверное, на сегодня достаточно.

Молчание.

— Я собираюсь назад, в Фалмут. Дорога неблизкая.

Молчание.

— Ну ладно, я пошла.

— До свидания, — произносит Грейс все так же в стену.

Я поднимаюсь и иду к двери, ничего больше не ожидая от этого натянутого, гневного, странно-неприятного разговора.

Хорек торжествующе ухмыляется. Комнату наполняют нелюбимый Грейс дождь и любимый ею ветер. Но когда я уже у самой двери, Грейс Тьяк внезапно произносит:

— Вы… не приедете?

Я оборачиваюсь:

— Что?

— Вы. Не приедете. Еще раз?

— Ну, это зависит… зависит от вас, ребята. — Я почти заикаюсь, разнервничавшись из-за Грейс. Никогда бы не подумала. Я сохраняла невозмутимость, беседуя в тюрьме ее величества Белмарш[34] с серийным убийцей, который расчленил обеих жертв. А это всего лишь десятилетняя девочка с особенностями развития, десятилетняя девочка, которая еще не прожила горе.

— Вы правда уезжаете? В Фалмут? Мимо Мозла?

Правильно произносит — Мозл. Не “Маус-хол”. Местная девчонка.

— Я так и знала, — прибавляет Грейс. — Все уходят. В итоге все уходят. Как каннибал, который убегает в пещеру у моря.

— Прости?

— Я читала в книжке. Про каннибалов. Они всегда живут у моря.

Я не знаю, как отвечать.

Во взгляде Грейс тоска, теперь девочка смотрит прямо на меня, а не мне через плечо. И выдерживает мой взгляд. Глаза в глаза.

— Каренза!

— Что?

— Мне страшно. Приезжай еще, пожалуйста. Пожалуйста.

Что это — слеза? Кажется, слеза. Естественный порыв — броситься к этому измученному ребенку и обнять. Но я знаю, что это неправильно, знаю, что надо соблюдать дистанцию, к тому же Грейс уже смахнула слезу, притушила эмоции и зарылась в книгу. “Я всегда делаю домашнее задание после обеда”.

Поэтому я бормочу — достаточно громко, чтобы Грейс услышала:

— Я вернусь. Честное слово.

Выхожу на площадку второго этажа, в приглушенный свет старинного Балду-хауса. И с некоторой тревогой понимаю, что сердце у меня стучит как молоток.