Призраки воды

5

Взгляд упирается в очень белое женское лицо, осунувшееся и напряженное. Лицо незнакомое. Я стою под мелким дождем и пытаюсь совладать с неясным страхом. Женщина в худи разворачивается и быстро уходит, а я смотрю ей вслед, стоя у запертой двери Балду-хауса с его зловещими окнами-бойницами.

— Привет.

Я дергаюсь. Дверь уже приоткрыта.

Собрав волю в кулак, я оборачиваюсь и вижу трогательного маленького мальчика с копной буйных рыжих волос. Мальчик молчит, вопросительно глядя на меня. Должно быть, это малыш Соломон Тьяк.

Мне вспоминаются слова Кайла. Увидишь этих детей — сама все поймешь.

Мальчик улыбается, как застенчивый чертенок.

— Это вы женщина, которая собиралась поговорить с нами?

— Думаю, да. Это я.

— Папа сказал, что вы сегодня приедете. Поговорить с нами. Про маму.

— Да. Все верно.

Мальчик отступает, разворачивается к сумраку дома. Наконец-то можно оказаться в сухости. Я следую за Соломоном Тьяком, который ведет меня в холл, где теснятся тени. Здесь пахнет старым деревом, старой кожей, старой плесенью и еще чем-то сладковатым с намеком на гнильцу — душок разложения? Что-то тут не так. Холодный печальный холл теряется в темноте и в то же время впечатляет. Стараюсь переключиться со странной встречи возле дома на работу. На своих новых клиентов.

— Как вас зовут? Меня — Соломон, но Грейс зовет меня Сол или Солли.

— Каренза. Каренза Брей.

— Хорошо. А вы знаете, завтра утром мне можно будет поваляться! Папа разрешил. До семи!

Соломон улыбается мне. На нем вельветовые брюки, футболка с изображением осьминога из японского аниме и спортивная куртка. На маленьком носу, на лбу — везде россыпь шафрановых веснушек, которые так идут к нечесаным рыжеватым волосам. В мальчике есть что-то дикарское — и в то же время он выглядит ранимым. Хрупкая красота, как у лесов Пенуита.

Соломон вышагивает, будто батлер, который сопровождает меня к лорду, и не замолкает ни на секунду. По дороге я озираюсь по сторонам — стены коридора, за которыми угадываются зловеще просторные темные комнаты, обшиты деревянными панелями. Балду-хаус огромен и, судя по всему, почти безлюден. Соломон продолжает трещать:

— Папа сказал, чтобы я привел вас на кухню, чтобы со всеми познакомить. Надеюсь, вам понравится Грейс, моя сестра, но вчера я видел у себя в комнате громадную черную птицу, а Грейс говорит, что я вру. Нам сюда. Надеюсь, осталось что-нибудь поесть. Вы любите снеки?

— Да. Люблю. Всякие люблю.

— Я тоже, а мои любимые — с колбасками.

— Еще я люблю устрицы.

Соломон оборачивается, лицо встревоженно-радостное. Он удивленно хихикает.

— Не может быть! Устрицы же противные! А вы милая!

— Спасибо.

Я иду следом и чувствую, как меня обволакивает печаль — Соломон напомнил мне о Минни. Такой же невинно-суматошный, те же вспышки обожания, даже та же отстраненность, словно он не от мира сего. Удивительные, пусть и порой нелегкие чувства переполняют детей в этом возрасте. Благодаря чтению Пиаже и многолетнему изучению детской психологии я знаю, что семь лет — это возраст магического мышления, когда дети не просто любят сказки — они сами, по сути, сказки. Бабушка Спарго не согласилась бы. Попивая бренди, стала бы рассуждать о том, что дети все еще близки к Иным Краям, ведь они так недавно пожаловали оттуда.

Да, Бетти Спарго наверняка так бы и выразилась: “пожаловали”.

— На кухню сюда… Каренза.

Соломон выговаривает мое имя аккуратно, словно оно требует особого почтения. Потом толкает дверь — и все меняется. В отличие от остальной части дома, которую я успела увидеть, кухня ярко освещена, тут разлито ощущение тепла, и она современная. Рабочие поверхности из гранита, сверкающая плита и массивный дубовый “остров”, вокруг которого сидят на высоких стульях три человека.

Худенькая и бледная темноволосая девочка лет десяти грустно смотрит перед собой серо-голубыми глазами. Наверное, это Грейс Тьяк. Похожа ли она на свою красавицу-мать? Мужчина с медно-рыжими волосами и медно-рыжей бородой, явно за сорок, — вероятно, ее отец Малколм. Тот самый человек, что опасливо попросил о помощи.

И наконец, угловатая женщина с узкими губами, с множеством браслетов на руках, покрытых татуировками. Ей хорошо за тридцать.

Малколм Тьяк поднимается и выдвигает дорогой, явно сделанный на заказ стул, ставит на стол кружку, наливает чай.

Я принимаю предложение. Сажусь. Малколм тоже. В воздухе разлиты напряжение и неловкость, тишина почти угрожающая. С чего же начать? “Привет, я судебный психолог, которого вы наняли. Я слышала, ваши дети плохо справляются с потерей матери. Что ж, смерть родителей почти всегда влечет за собой травму, связанную с долговременной разбалансировкой гипоталамо-гипофизарно-адреналовой системы, что может иметь для переживших утрату детей множественные последствия, и…”

Я не произношу ни слова. Это не официальная беседа в официальном кабинете, предназначенном для таких бесед. Это не тюрьма и не больница. Придется нащупывать дорогу потихоньку, импровизировать, чтобы эти горюющие люди сами указали мне путь к ним. Я умею обращаться с людьми в горе, но сначала требуется узнать карту местности.

Светскую беседу я все же начинаю, пусть и с большим трудом. Холодный свет за большим окном кухни уже тускнеет.

— Я чуть не заблудилась по дороге, даже телефон сдался.

Малколм мычит:

— Да. Бывает.

Еще одна попытка:

— А последний участок дороги просто лабиринт!

— М-м. Да.

Малколм явно не расположен к беседе. Я испытываю те же смешанные чувства, что и во время нашего телефонного разговора. Он не хочет, чтобы я была здесь, но я здесь по его приглашению. Наверное, ему и правда нужна помощь.

Беседа сворачивает на погоду: дождь, кажется, снова прекратился. Соломон ерзает. Грейс Тьяк решительно смотрит перед собой, словно на стене кухни что-то притягивает ее взгляд, тревожит, но она не хочет никого спрашивать. Угловатую женщину мне представили как Молли, сестру Малколма. Она “помогает с детьми”. Я снова пытаюсь прояснить ситуацию — буквально чую страх, пронизывающий все вокруг.

— Рада знакомству, Молли. Меня зовут Каренза.

— Привет.

Молли вяло стукается со мной кулаками в знак приветствия, но еле заметная улыбка снова уступает место выражению мрачной сдержанности.

Соломон, которого распирает энергия, нетерпеливо подскакивает на стуле:

— Папа, дождь кончился, можно я поиграю на улице? Там ласка! Я хочу ее посмотреть. Я назвал ее Ной.

— Конечно, — буркает Малколм, но по лицу его проскальзывает призрак улыбки. — Ступай. Поищи эту свою ласку.

Соломон пулей вылетает из кухни, распахивает дверь на улицу. В кухню врывается осенний холод, неся с собой мертвые листья и еще больше напряжения. Молли встает и захлопывает дверь, после чего снова воцаряется тяжелая тишина.

Наконец Малколм произносит:

— А вы, — он многозначительно взглядывает на Грейс и Молли, — не оставите нас вдвоем? Пожалуйста. Мне надо поговорить с доктором Брей.

Грейс и Молли подчиняются. Грейс, все с тем же сосредоточенно-неприступным видом, выходит из кухни, Молли пожимает плечами и следует за ней, попыхивая вейпом, она будто сердится, но ни на кого конкретно.

Малколм провожает их глазами. Я жду, что теперь, когда мы одни, он заговорит, но он просто… смотрит. То ли на меня, то ли сквозь меня. В его душе явно происходит ожесточенная борьба.

Я пытаюсь завязать разговор, но попытки ни к чему не приводят. В голове крутится вопрос: какие впечатления? Правило судебного психолога гласит: “Всегда оценивай свои собственные впечатления”. А хозяин, несмотря на свой хмурый вид, пока не производит на меня впечатления человека, способного на убийство. Я повидала достаточно убийц, и первое впечатление обычно возникало почти сразу — первые минуты были определяющими. Сейчас ничего подобного.

И все же я знаю, что недалеко от этого места погибла насильственной смертью женщина, а у ее детей, по всей видимости, неконтролируемые эмоциональные всплески. Любому профессионалу известно, что насильственная смерть или самоубийство одного из родителей значительно повышает риск депрессивных расстройств — по крайней мере, в течение двух лет после трагического события. А здесь прошел год, и у детей явное расстройство. Вот тебе и достоверное на первый взгляд доказательство того, что с Натали Тьяк и вправду произошло нечто ужасное.

Наконец Малколм Тьяк находит еще несколько слов:

— Ну что же, доктор Брей. Как все это будет происходить? Как вы можете нам помочь?

Я бросаюсь в открывшийся проход:

— Для начала — просто Каренза, а не “доктор”. Далее. Правил здесь нет. Особенно когда речь о детях в их собственном доме. Начнем с разговоров, наблюдений. И если нам повезет, то перейдем к… помощи. Возможно — терапии. Я буду искать подход к детям, приезжать и уезжать, когда потребуется.

Долгая пауза.

— Ладно. — Взгляд падает на дверь, словно хозяин прислушивается к чему-то, что его беспокоит, потом Малколм поворачивается ко мне: — Теперь про деньги. Мы договорились. Да?

— Да, конечно, вопрос улажен.

Малколм кивает. И снова ледяное безмолвие. Небо за окном чернеет, делается холодным, а меня охватывает отчаяние. Как мне пробиться к этому наглухо закупоренному человеку, к этой наглухо закупоренной семье? Что у меня общего хоть с одним из этих людей? Они богатые, странные, с чего начать? Может, с пугающей фигуры, которую я встретила у дома?

— Я видела в саду молодую женщину.

Малколм пожимает плечами, но я упорствую:

— Кто она? В черном худи, выглядит довольно… нервозно. Странноватая.

— В черном худи? Наверное, это Триша. Уборщица. Живет там, пока работает у нас.

Вот, значит, как. Снова повисает молчание, которое причиняет почти физическую боль. Мы уже обсудили погоду и печальное состояние дорог в Пенуите. Может, попробовать спорт? Увлекается он спортом или нет? Проблема в том, что я в спорте почти не разбираюсь. Может, астрономия? Политика? Авторемонт?

А может, взять да и спросить у него: “Это вы убили свою жену?”

— Сколько?

Хозяин разомкнул уста. После бесконечного молчания — как взрыв.

— Прошу прощения?

— Сколько? — громко повторяет Малколм. — Сколько времени? Это займет? Пока вы закончите свою работу?

Он особенно выделяет слова “закончите свою работу” — ему очень хочется, чтобы я закончила свою работу и убралась как можно скорее.

— Трудно сказать. Извините, но я не могу обозначить точные сроки. Для этого мне надо узнать больше.

— Ладно, — бурчит Малколм.

Он пытается улыбнуться, и я вижу, какие муки ему это доставляет.

Но меня так просто не вывести из себя. Начало, может, и трудное, но я напоминаю себе о множестве трудных случаев в моей практике, которые поначалу казались столь же безнадежными, как этот. Я взяла за правило относиться к ним как к покорению скалы: строгая очередность движений, далеко вперед не загадывать. Но точка опоры мне все еще нужна. Я была хорошей альпинисткой. Помню, с каким выражением Кайл в первый раз смотрел, как я карабкаюсь по валунам, помню огонь желания в его глазах.

И тут я вспоминаю, что у нас с Малколмом Тьяком есть кое-что общее.

— А ведь я была в вашем ресторане в Портлоу! В “Фальшборте”! Как же мне понравилось желтое крабовое карри по-тайски! Боже мой!

Каменное лицо Малколма смягчается. Наконец-то. Губы растягиваются в полуулыбке, за которой следует короткий рассказ о рыбном рынке в Ньюлине. В точку! Минут десять-пятнадцать мы болтаем о еде, особенно о дарах моря. Выясняется, что оба любители устриц, лангустинов и даже угрей, но только если они с табаско; оба восхищаемся одним и тем же знаменитым шеф-поваром, специалистом по морепродуктам, который ныне трудится в Порт-Айзеке[31].

— Да! — с улыбкой вздыхает Малколм. — Я пытался перетащить его к себе. Ему тогда было двадцать пять, что он только не делал из гребешков! А сейчас он на телевидении. Перешел в другую весовую категорию.

С блеском в глазах он принимается рассказывать о безумии шефов, и тут я не могу поспорить: по моим наблюдениям, около шестидесяти семи процентов людей, занятых приготовлением еды, — это люди с нейроотличиями, а среди шеф-поваров таких больше девяноста восьми процентов. Пока мы беседуем, я отмечаю, что Малколм Тьяк оживляется, когда говорит о работе. Он амбициозен. И успешен. Он мечтает и надеется, несмотря на явное горе.

Повторюсь, в моих глазах это не служит доказательством того, что он убил жену. Но я также знаю, что это ничего не значит. Делать выводы еще рано, а убийства в кругу семьи могут возникнуть из ниоткуда или в любой момент — как плохая погода в Западном Корнуолле. Однако надо ковать железо.

— Малколм, почему бы вам не рассказать, что происходит в Балду-хаусе? — Я подбадриваю его улыбкой. — Может, это и будет нашей отправной точкой?

Малколм Тьяк вертит кружку по чудесной дубовой столешнице, медленно кивает:

— Ладно. Ладно. Ну… тут много чего происходило. До хрена всего.

— Конечно, но путь в тысячу ли начинается, сами знаете, с первого шага.

Малколм глубоко вздыхает.

— Хорошо. Ну вот, например. Вчера Грейс заявила, что мы все в опасности.

— В каком смысле?

Малколм кривится.

— Молчунья она, моя дочь. Увидите. Но вчера она выдала эту… э… — Он трет лицо. — Форменную проповедь закатила. Все мы, говорит, в ужасной опас ности, все, кроме нее. Кроме нее? О чем это она? Я понятия не имею, что происходит. Дети как будто медленно сходят с ума. Почему? Что происходит в этом доме?

Теперь в его взгляде ничего, кроме искреннего непонимания.

— Помогите нам, доктор Брей, прошу вас. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помогите нам, пока не произошло что-нибудь по-настоящему дурное.

Следующего слова он не говорит, но я угадываю его. Пока что-нибудь по-настоящему дурное не про-изошло… снова.