Призраки воды

21

— Спасибо, Каренза, все было супер! Как всегда!

Моя самая, наверное, любимая и самая сложная клиентка, Дилит Гилкрист — богатая, средний класс, семья владеет яхтой, равнодушный муж, — стоит в дверях, прощается. Я улыбаюсь. Она надевает дорогое и модное зимнее пальто.

— Это моя работа, Дилит. И я рада помочь. Прочитайте, пожалуйста, книгу, которую я советовала.

Дилит вежливо кивает, и я понимаю, что книгу она читать не будет. Закажет по интернету, пробежит глазами полглавы и, скучливо вздохнув, отложит и возьмется за просекко. Но что я могу поделать — только рекомендовать и подталкивать. К этому в основном и сводится моя работа — час беседы и обнадеживающих рекомендаций раз в неделю. Очень немногие мои клиенты — а может, и не клиенты — подобны Тьякам. Покоряют, увлекают, захватывают целиком.

Я снова улыбаюсь, когда Дилит уже возле двери.

— Удачная сессия, мы далеко продвинулись. Увидимся через неделю?

Клиентка уходит, и я возвращаюсь в гостиную. По дороге замечаю Эль Хмуррито. Кот все утро пребывал в свойственном ему возвышенном настроении, словно с головой ушел в подкаст о квантовой физике, который мне не понять. Но теперь вдруг закатывает сцену: шипит, шерсть дыбом, стоит у окна, смотрит на улицу, иногда трогает лапой стекло, иногда испуганно мяукает.

Там, наверное, собачка. Когда Эль Хмуррито видит какую-нибудь мелкую собачонку, у него буквально крышу сносит. Не при виде больших собак, это было бы объяснимо, не при виде собак среднего размера, что было бы, наверное, понятно, а именно мелких брехливых собачонок. Совершенно непонятно, ведь они по сравнению с ним ничто — он крупный, толстый, внушительный кот, Эль Хмуррито, и все же он психует из-за миниатюрных собак, вот как теперь. Я подхожу к окну, выглядываю — так и есть, на площади дама средних лет выгуливает комнатную собачонку в клетчатом пальтишке. И когда это люди начали одевать собак в человеческую одежду?

Я подхватываю Эль Хмуррито на руки, прижимаю к груди, напеваю кошачью колыбельную.

— Ну же, Хмур. Это просто собачка, тебе такой мелочи даже на обед не хватит — так, легкая закуска.

Уткнувшись в кошачью шерсть носом, я стискиваю Хмуррито в объятиях, прижимаю к самому сердцу. Обычно его это успокаивает. Кот сопротивляется, и тут я замечаю, что его поведение заставило Отто окраситься в желтый цвет, словно он сигналит, что по квартире распространяется безумие. Наконец Хмуррито успокаивается. Он больше не пытается вывернуться, а громко урчит — точно холодильник, который вот-вот взлетит.

— Ну все, — говорю я, целуя его еще раз и опуская на пол. — Ты в силах противостоять дальнейшим угрозам, да?

Распрямившись, я бросаю взгляд в окно — убедиться, что противная собака исчезла. И замечаю кое-что интересное. Ноэля Осуэлла. Он открывает дверь “Устричной”, с ним его жена. Владелец встречает его как самого долгожданного гостя. Меня так ни разу не встречали.

Наверное, это неудивительно, Ноэль человек состоятельный, а поесть он явно любит. Вот только я не знала, что он облюбовал мой любимый рыбный ресторан, в котором я бываю крайне редко — не могу себе позволить. А он может.

Я оглядываюсь на Отто. Желтый цвет уже сменился обычным спокойно-серым. Все снова хорошо?

Может быть. Если не считать зловещего предостережения Прии Хардуик. Ты же будешь осторожна?

Сидя за столом у большого окна, обращенного к морю, и стараясь на отвлекаться на сценические зимние волны, которые перекатываются в Кэррик-Роудс, я размышляю о доме Б и семье Т. В эту минуту все мои мысли устремляются к Балду, а конкретно — к Молли, я думаю о странной характеристике, которую она дала невестке. Плодовитая.

Если Молли и правда подозревала, что Грейс не дочь Малколма, то это должно было усиливать ее неприязнь. Натали, красивая, молодая, явилась из ниоткуда и, по сути, украла фамильный дом, который должен перейти к ее детям, один из которых даже не Тьяк. Это дает Молли мотив, причину питать злобу к Натали, а также может объяснять отвращение к самому дому, даже если она желает владеть им. А еще — причину хотеть, чтобы меня выдворили оттуда, да она этого и хочет.

Все это порождает во мне стремление копать дальше. Глубже.

Я открываю ноутбук, чтобы последовать совету Прии. Поискать историю Балду и его обитателей. Но и на этот раз удается выяснить не так уж много.

Тьяки — старый корнуолльский род. Это я и так уже знаю. Однако одна его представительница, мать Малколма, Давина Тьяк, в девичестве Кенуорти, родом из Лондона, и сейчас она ограничена в дееспособности и проживает где-то в Пензансе. Она не корнуоллка.

Но сосредоточиться надо, конечно, на Тьяках. На протяжении многих поколений Тьяки и другие корнуолльские роды, с которыми они заключали браки — Бассетты, Саутскотты, Нанкивеллы, — добывали руду, занимались сельским хозяйством и снова добывали руду, а еще, возможно, промышляли береговым разбоем. А то и пиратством. Я отмечаю, что был как минимум один брак с Коппингерами — теми самыми, которые “жестокие Коппингеры”. Они известны в наших краях как род мародеров и убийц.

Бывало, что Тьяки женились на двоюродных сестрах. Меня это не удивляет и не шокирует. Я знаю, что представители старинных корнуолльских родов — особенно на западе полуострова, особенно в отдаленном Пенуите — вступали в родственные браки веками. Потому что выбора попросту не было.

Может быть, именно поэтому у Малколма Тьяка репутация человека, отбившегося от стада. Натали Скьюз. Девочка из пензансского приюта. Несчастная. Красивая. Очень милая. Бесприданница. И не исключено, что беременная еще от кого-нибудь.

Совершенно точно — не из тех девушек, на каких положено жениться Тьякам-мужчинам. Возможно, эволюция подталкивала его к генетическому разнообразию, а он и сам этого не сознавал.

Так что там с домом Б?

Балду описывался местными историками не особо информативно: классическая корнуолльская сельская усадьба, основана в раннем Средневековье, претерпела значительные изменения в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках.

Ага, много лет назад усадьба послужила декорациями при съемке какого-то второстепенного сериала. Так вот где я раньше видела этот дом, вот почему испытала ощущение дежавю, когда впервые стояла перед ним. Балду показывали по телевизору. Наверняка дамы в платьях времен Регентства вылезали из кареты на фоне великолепной входной двери. Киношникам, надо думать, пришлось основательно потрудиться, убирая из кадра коровьи лепешки.

Продолжаю поиски, но ничего нового не нахожу. Несмотря на долгую историю, жизнь усадьбы Балду, похоже, была довольно скучной. Нет там никакой интересной психогеографии. Это не корнуолльский Джин-лейн. На протяжении столетий люди тут жили и умирали в своих постелях, как и в большинстве почтенных родовых гнезд. Окрестные места в восемнадцатом-девятнадцатом веках были свидетелями бурных событий. А в рудниках Тьяков погибли несколько шахтеров.

Вот и все.

Для этого беспорядочно устроенного дома, угнездившегося посреди суковатого леса на берегу ревущего моря, рядом с отвесными скалами, — немного. За восемь столетий могло бы набежать и побольше драм. Ни убийств, ни военных сражений, ни берберийских рейдов[61] за корнуолльскими рабами. И о мародерах тоже почти не упоминается, будто все это спрятано, зарыто здесь, в Западном Пенуите.

Расстроившись вконец, разглядываю Отто — вдруг мой хамелеон выдаст мне порцию вдохновения. Отто ехидно поглядывает на меня одним глазом и решительно сереет. “Прости, Каренза”.

А еще что-нибудь я могу попробовать?

Я раздраженно, но сдержанно матерюсь, тут же извиняюсь перед Отто и Эль Хмуррито и захлопываю ноутбук. Нет, добытого в интернете недостаточно. Придется искать в реальной жизни. До следующего клиента три дня — драгоценное окно долгого уик-энда. С детьми я поговорила, побеседовать с Малколмом, его сестрой и братом еще предстоит, но сначала надо взглянуть на этот случай в целом, понаблюдать за всеми членами семьи, увидеть контекст.

Я снова перевожу взгляд на Отто:

— Прости, Отто. Я попрошу Дайну, чтобы она тебя покормила.

Отто словно пожимает плечами и становится бледно-розовым. Разрешил?

Я звоню Малколму. Он отвечает резко, деловито — тон занятого ресторатора, но моя просьба разрешить мне остаться в Балду подольше не вызывает у него отпора. Я могу пробыть в доме весь уик-энд.

С некоторой рассеянностью, словно мысли его заняты чем-то другим, Малколм говорит:

— Да, конечно, оставайтесь, в доме с полсотни спален. — Он отдает отрывистое указание кому-то из поваров и возвращается ко мне: — Постарайтесь не придушить Молли, я знаю, как она умеет доводить людей. Увидимся вечером.

Разговор окончен. Я отправляюсь в спальню собрать вещи, чувствуя себя ныряльщиком, который забрался на головокружительно высокую вышку и вот-вот сделает шаг вперед. Могу расшибиться, а могу получить медаль. Но главное — я действительно могу помочь этим детям, и только это меня сейчас заботит.

Три ночи в Балду.