Призраки воды

3

Я успеваю. Джаго и его паром еще тут. Жизнерадостный Джаго Мойл, мореход. Его маленький паром подпрыгивает у причала, словно самим волнам не терпится пуститься в путь.

— Эй, на берегу! — говорит Джаго, изображая Пирата — как всегда, когда ему хочется подразнить меня.

Я улыбаюсь ему, однако стараюсь, чтобы улыбка вышла не слишком широкой. Бетти Спарго кое-что учуяла, и она не так уж ошибается. У Джаго темные-темные волосы, белые-белые зубы и красивое лицо урожденного корнуолльца. Я не так уж невосприимчива к его шарму.

— Вы чуть не опоздали, так нельзя.

Он подает мне руку, помогает подняться на борт. Мне нравится, как он это делает, нравится, что ладонь у него крепкая и шершавая, что улыбка широченная, а ко всему еще и прилагается почти непристойная история о хулиганской семейке, которая промышляет ловлей угрей и сибаса в Ковереке[13] последние семьдесят биллионов лет. Джаго Мойл настоящий корнуоллец. В тридцать пять все еще холост. У него слабость к молодым туристкам, которые собираются летом на пляже в Портскато[14], и ко мне тоже слабость. Иногда я всерьез спрашиваю себя…

Но я прогоняю эту мысль. Мне тридцать восемь, я разведена, детей нет — сейчас нет, — у меня пара питомцев, любимая, хоть и не особо прибыльная работа, и все. Мне не нужен мужчина, даже если я хочу мужчину. Так ведь?

— Как там девица Келхелланд? Очередную яхту покупает?

— Вот бы вам за ней приударить. Вдруг она склонна к неподходящим мужчинам средних лет.

Джаго улыбается. Я смеюсь. И думаю: как легко мы каждый день соскальзываем в это удобное взаимное подтрунивание. Мойлы и Бреи, как и Спарго, знают друг друга уже многие поколения. Корнуолльцы, работавшие на оловянных рудниках, связаны друг с другом так же, как — на свой манер — связаны друг с другом корнуолльцы, владевшие оловянными рудниками.

Джаго уходит в рубку, и мы отползаем от Сент-Мавеса. Я, как всегда, сажусь на носу и сую в уши наушники. Достаю телефон, чтобы выбрать музыку. Колеблюсь между двумя вариантами. Один — минималистичный и элегантно простой, с повторяющейся структурой, под такое хорошо думается. Rose Engine “Спиро”[15] или отрывок из Филипа Гласса[16].

Другой вариант — навороченный языческий нео-фолк, к нему-то я и склоняюсь. “Хейлунг”[17] — Kriks-galdr. Слушая двенадцатиминутную композицию, составленную из завораживающих, повторяющихся распевов и размашистого языческого йодля, я погружаюсь в состояние, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы прикинуть, как работать с клиентами завтра, а еще ее как раз хватает на дорогу до суетливого Фалмута, который по сравнению с Сент-Мавесом кажется Лондоном.

— До встречи, Джаго.

— В следующий раз нужно выпить по пинте в “Виктори”! Нет, по две пинты!

Я улыбаюсь, машу на прощанье и направляюсь по центральной улице Фалмута — мимо стремных пабов, обглоданных ветром магазинов и относительно процветающих ресторанов, мимо новенького Морского музея на набережной, и вот наконец дверь моей спартанской, современной, с отделкой из дерева и стекла квартиры, где имеется та самая комната, в которой я принимаю клиентов, и великолепное видовое окно, выходящее на фалмутскую бухту.

Дом.

Я отпираю дверь и вхожу, испытывая чувство благодарности, потому что нежно люблю свой прохладный, пустой, приносящий успокоение дом. Я подарила себе это место после того, как мы с Кайлом в конце концов прекратили взаимный обмен ужасными обвинениями и пришли к мысли, что нам, как и многим другим семейным парам, потерявшим ребенка, следует развестись. Я вернула себе девичью фамилию — снова стала Брей, — и мы продали наш идеальный, отмеченный печатью трагедии, красивый домик в Сент-Мавесе богатым лондонцам. Продали дорого.

Мне хотелось остаться на прежнем месте — рядом с друзьями, отцом, бабушкой Спарго, работой, воспоминаниями, жизнью — и в то же время хотелось чего-то радикально другого. Поэтому я пустила все свои деньги на самый большой взнос, какой возможен в наших краях, а значит, ипотека у меня маленькая, и, думаю, это лучшее в моей жизни решение, потому что будь у меня сейчас ипотека выше, с частной практикой пришлось бы покончить.

Мне нужны еще клиенты.

Я захожу в гостиную, бросаю ключи на стеклянный столик. Смотрю через огромные окна в осенние сумерки. Вид не столь эффектен, как вид на Сент-Мавес из Тамарис-хауса, но его суровость неизменно приводит меня в восторг: толчея в гавани, прогулочные катера, гудя, покидают Майлор[18], ощетинившиеся военные корабли направляются в океан. Второй по величине порт в мире. Или третий?

Обернувшись на мяуканье, я улыбкой приветствую Эль Хмуррито. Особо приветливым он не выглядит, но это для него обычно. Зато он выглядит определенно голодным. Другое его состояние — зашкаливающий восторг. И тогда он мурлычет, как шумный и, возможно, неисправный мотор. Словом, Эль Хмуррито довольно эксцентричный кот. Иногда мне кажется, что он — первый случай маниакально-депрессивного расстройства у кошек.

Я подхватываю Эль Хмуррито, обнимаю и с жаром целую, он заходится в громком ошалело-радостном мурлыканье. Иду на кухню и выдавливаю ему корм из пакетика.

— На, Хмур. И постарайся не мурлыкать, когда ешь, а то подавишься.

Теперь пора проведать второго моего питомца, Отто. Отто — хамелеон. Иногда я спрашиваю себя, почему я завела хамелеона. Изо всех сил пыталась быть эксцентричной, горюющей одиночкой со странными музыкальными вкусами? “Она даже держит хамелеона!” Да неважно. Отто забавный. Он меняет цвет. Время от времени.

— Ты что, опять серый? Отто, ты же хамелеон. Ты должен менять цвет.

Отто вращает одним глазом и разглядывает меня — проницательно, но не без приязни. Может быть, серый цвет означает “Ну ладно, жизнь как жизнь. Справляюсь помаленьку. А еще я слышу, как громко урчит Хмуррито, он что-то жрет”.

Кажется, все хорошо, я справилась со своими скромными домашними обязанностями. Завариваю себе в кружке чай, наслаждаясь осознанием, что у меня есть собственный дом и я в нем одна. На площади внизу — устричный бар, чайки таскают у туристов чипсы. Это мой дом. Мой замок, мое логово, моя крепость, защита от жестокого страшного мира, место, где меня ничто не ранит, ничто больше не ранит, если только я не полюблю слишком сильно, так, чтобы он или она, умерев, разбили мне сердце.

За исключением Бетти Спарго. И, может быть, Джаго. И моего брата. И пары друзей. Иногда — отца. Вот они — исключение. Но что я могу поделать? Неуязвимых крепостей не бывает, всегда найдется какой-нибудь забытый потайной ход под восточной башней.

Вторжение: звонит мобильный телефон, и стеклянный столик чуть слышно гудит от вибрации.

На экране высвечивается: “Кайл”.

Я колеблюсь. Нужен ли мне этот разговор? У меня хорошие отношения с бывшим мужем, но они не отменяют воспоминаний. Я намерена двигаться вперед, а он по-прежнему юрист в Труро[19], каждый день общается с полицейскими, преследует мужей-абьюзеров, выпивает в “Парике и пере”, где обсуждает суровые приговоры и трудные случаи. Ничего этого я не хочу. Ничего. Ни коронерских судов. Ни рассмотрений перспектив на условно-досрочное освобождение.

Ни вердиктов о смерти вследствие несчастного случая.

Нет.

Телефон продолжает звонить. Настойчиво. Придется взять трубку.

— Кайл?

Сама слышу напряженные нотки в своем голосе. Не хочется быть невежливой, но именно сейчас мне не нужны телефонные беседы.

Кайл, кажется, угадал мое настроение. Браки, длящиеся свыше десяти лет, способствуют развитию таких умений. Мы проскакиваем светскую часть разговора, и Кайл переходит к делу:

— Каз, ты слышала когда-нибудь такое имя — Натали Тьяк? Ничего не напоминает?

— Нет.

После некоторого молчания Кайл спрашивает:

— Правда?

— Да. Правда. А что?

— Натали Тьяк. Молодая женщина, которую год назад нашли мертвой в бухте, на западе Пенуита[20]. Южное побережье, между Пензансом[21] и Лендс[22]…

— Кайл! Я корнуоллка в тринадцатом поколении. Ты что, забыл? Я знаю побережье как свои пять пальцев. Место красивое, отдаленное… И?..

— И все же ты не слышала об этом случае. Как же так, Каз? Об этом писали в местных газетах, он даже в теленовости попал, а Корнуолл все же не Нью-Йорк.

Я допиваю чай, наблюдая за громадной серебристой чайкой, которая высматривает чипсы. На Фалмут и Роадс ложатся оранжево-оловянные сумерки.

— Да очень просто, Кайл. В прошлом ноябре я читала лекции в Австралии. Два семестра. Так что, наверное, все пропустила. Это как ты едешь в отпуск, и тут умирает какая-нибудь знаменитость, а ты узнаешь об этом шесть лет спустя… Ладно. А какое отношение тот случай имеет ко мне? Мне бы клиентов найти.

— Я поэтому и звоню. Хочешь подработать? Новые клиенты.

Так, выключаем режим отчуждения, я несправедлива к Кайлу, он хочет помочь.

— Хорошо. Извини, пожалуйста, продолжай.

— Это дети, дети Тьяков, — говорит Кайл уже мягче. — Им нужна помощь. А тебе всегда хорошо давалось общение с мелкими. Служба психического здоровья для детей и подростков. Малолетние преступники. С детьми ты работаешь гениально.

— Спасибо.

Я отгоняю очевидную мысль, что работу с одним, тем самым, ребенком я провалила.

— Ты же знаешь, что можешь вернуться на старую работу хоть завтра?

— Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, не будем об этом больше!

— Ладно, ладно…

— Так зачем ты позвонил? Если там смертельный случай и преступник, то почему мне не звонит старший инспектор Эллис или еще кто-нибудь?

— Да им влом потому что. Никому не интересно, они сразу забили на этот случай…

Кайл молчит, видимо что-то обдумывая, после паузы продолжает:

— Ладно, вот тебе предыстория. Суть в том, что полицейские ничего не нашли. Насколько мы поняли, мотива для убийства ни у кого не было. Ни у кого не было причин убивать Натали. Это не самоубийство. Но и на несчастный случай не похоже, поскольку Натали Тьяк хорошо знала бухту. Там небезопасно, но она все время там гуляла. Местные красоты, водопад на берегу, всякое такое.

Я задумчиво смотрю в окно. Стекло усеяно первыми брызгами дождя.

— Задача со звездочкой. Но я не следователь, и меня она не касается. Больше не касается.

— Но ты осталась все тем же мозговитым психологом, которого я встретил в Бристоле, верно? С талантом к разгадыванию загадок? Голову даю на отсечение, что тебя все еще притягивают странные, необычные особенности характера, особенно у детей. В Бедламе[23] ты обожала такие случаи. Просто обожала.

Не отрицаю, такие случаи продолжают притягивать меня. Одно из моих последних увлечений — расторможенное расстройство привязанности: дети, которые не умеют взаимодействовать со взрослыми. Они слишком дружелюбны с чужими, слишком общительны, эта избыточная привязчивость ставит их в уязвимое положение. Я несколько недель слушала аудиокниги на эту тему, накручивая километры по корнуолльскому побережью, хотя жутковатого уединенного участка между Лендс-Эндом и Пензансом избегала. Ехать туда скучно — слишком далеко.

— Ладно, я в деле. Давай подробности. Молодая женщина упала со скалы. Продолжай.

— Как я и сказал, у нее остались дети. Двое. Я разговаривал с ними во время первичного расследования, в клинической больнице в Трелиске[24]. У меня чуть сердце не разорвалось. Когда — если — ты этих детей увидишь, то сама все поймешь.

— Расскажи о них.

Кайл, почуяв мой интерес, начинает частить:

— Соломон и Грейс. Все еще живут в этой диковатой сельской усадьбе с отцом, того зовут Малколм. В лесной глуши, у моря. Мальчику исполнилось семь, девочке лет девять-десять. Он разговорчивый, она замкнутая.

— Дальше.

— Семья довольно богатая — старые деньги, рудники, голубая кровь. Отцу позарез нужна психологическая помощь, вмешательство третьего лица, и за эту помощь он готов платить.

— И в чем конкретно должно выражаться это вмешатель ство?

— В том-то и дело, Каз. Дети начали вести себя… странно.

— Ничего удивительного, они наверняка не отгоревали. У них мать умерла, а они еще маленькие.

— Верно, но тут… как бы выразиться… дело не в горе. Дети, с их слов, знают, что случилось с их мамой.

Я смотрю в кружку. Жалко, что чая осталось на донышке. А может, сейчас пригодилась бы кружка с чем-нибудь вкусным и слегка туманящим голову — под стать завлекательной головоломке.

— Это всё?

— Не совсем. Но и сказанного, согласись, достаточно. Там самая настоящая тайна. Откуда несчастные дети знают, что произошло? На скалах никого не было, дети мирно спали. Откуда им знать хоть что-нибудь? И все же они, кажется, кое-что знают. Все, кто с ними говорил, в этом убеждены.

— Я правильно понимаю, что детей опрашивали?

— Естественно. Но они ничего больше не скажут. Как воды в рот набрали. Вот почему они всех пугают — и в школе, и вообще везде. Они, по их словам, знают, что с мамой произошло нечто плохое, но что именно — не говорят. Странно, да? Каз, тут нужен хороший психолог. Психолог, который умеет разгадывать загадки и который понимает, как устроены дети. Тут нужна ты.

Поболтав еще немного, мы заканчиваем разговор на дружеской ноте. Напоследок Кайл дает мне номер, а я обещаю подумать.

С кружкой свежезаваренного чая я медленно брожу по тихой квартире, обдумывая услышанное. Отправляю сообщение своей давней подруге Дайне — веселой и умной любительнице пофлиртовать, с социальной точки зрения она моя полная противоположность. Дайна тут же отвечает: “Да, смутно припоминаю тот случай. Почему бы тебе им не заняться? Может, он тебя увлечет?” И эмодзи — оттопыренный большой палец.

Ответ меня воодушевляет, но Дайна всегда меня воодушевляет, она во всем видит один только позитив, и все же я не спешу с решением. Детское горе — для меня это слишком личное, но загадка захватила меня. К тому же нужны деньги.

Еще один круг по квартире, еще раз спросить себя, какие у меня варианты.

Эль Хмуррито с довольным видом спит у большого окна. Тут ничего нового. А вот Отто внезапно заиграл новыми красками. Нечто зеленоватое. Оттенка коктейля “Сбирулино”, который пила Ромилли. Но что еще важнее, этот зеленый похож на зеленый свет светофора. Движение разрешено.