Призраки воды

40

— Что с вами, Каренза?

Майлз — он только что вошел в кухню из сада — видит перед собой обновленную версию судебного психолога, которую призвали сюда затем, чтобы она решила психологические проблемы его племянницы и племянника, и эта ученая дама, съежившись и дрожа, сметает в совок осколки кружки. Она явно перепугана до потери сознания, что же ее так напугало?

— Первый раз вижу, чтобы человек был бледным до такой степени, — говорит Майлз.

Я издаю невнятный звук и замолкаю, не зная, что сказать.

Майлз приближается ко мне, подает руку, помогает подняться. Внимательно оглядев меня, делает верное предположение:

— Познакомились наконец со здешними привидениями?

Я что-то бормочу, но встречи с привидениями не отрицаю. Может, лучше просто признать факты? Это же явная галлюцинация — точнее, серия галлюцинаций, поскольку я слышала несуществующие звуки. Меня тоже преследуют призраки. И, вспоминая события последних недель, я понимаю, что мерещится мне не в первый раз. Та летучая мышь в подвале — это ведь была не летучая мышь, не голубь, это был призрак или нечто такое, что подверженный внушению мозг может принять за призрак. А еще птицы. Я определенно видела черных птиц, вот за этим кухонным окном! А потом — в зеркале в спальне!

В последние несколько недель мне являлись призраки, но я поняла это только сейчас, потому что отрицать уже не получится. Может, все началось в тот день, когда я приехала сюда в первый раз и увидела одинокую, какую-то размытую черную фигуру в капюшоне? Правда ли это была уборщица Триша? А вдруг это Элиза Тьяк торопилась прочь, унося в объятиях малыша? Непонятная тень?

А теперь этот жуткий голос.

Мама. Помоги. Я боюсь воды.

Майлз заваривает чай. Я выпрямляюсь, отряхиваюсь — буквально и эмоционально. Это и правда настолько заметно? Что мне померещилось черт знает что и я перепугана? Если да, скажет Майлз кому-нибудь или нет? Мало того, что мне до смерти стыдно, так еще его слова добьют мою карьеру, которая и без того уже катится под откос. Судебный психолог, которому являются призраки. “Берет по тридцать пенсов за час, потому что у нее чердак протекает и никто не хочет с ней работать. А с тем случаем она так и не разобралась”.

— Успокоились? — Майлз смотрит на меня и ставит кружку на кухонный островок.

Я сажусь, беру кружку, отпиваю. Руки дрожат, но уже меньше.

— Да. Спасибо.

Майлз ободряюще смеется:

— Все нормально. В первый раз страшно. (Короткая пауза.) Да и в сотый тоже.

Я смотрю на него — беспомощно, однако неуступчиво.

— Но я же не верю в привидения! Не говорите никому, пожалуйста.

— Я тоже не верю. С другой стороны — вот они мы. Но я никому не скажу.

Я решаюсь говорить напрямик.

— Майлз, если вы не верите, что в Балду водятся привидения, то почему не ночуете здесь?

Майлз дует на чай.

— Вы правы, я стараюсь не оставаться в Балду на ночь. Но сбежать не всегда получается. Я должен приезжать сюда, это же мои родственники. Я люблю их. И потом — похороны, дни рождения, Рождество. Рождество, о господи…

— Ночью все еще хуже?

Он театрально пожимает плечами, словно у него нет ответа.

— Тогда зачем вы приехали? — спрашиваю я. — Сегодня?

Майлз указывает на сад:

— Из-за шахты. Сплошная головная боль. Мы не можем оставить ее незакрытой, пока городской совет не раскачается, сетки недостаточно, а совет хочет, чтобы мы предприняли какие-то меры. Я и решил помочь.

Он сует руку в карман непромокаемой куртки и достает профессионального вида рулетку.

Я немного успокаиваюсь. Майлз, кажется, реагирует на прямые вопросы лучше Малколма или Молли. А в психологии почти всегда надо действовать на опережение. А еще я думаю: Майлз все больше кажется мне подозреваемым, а я с ним сейчас один на один. Я рискую.

Но я в любом случае рискую.

— А что это за колодцы, Майлз? Тот, что в подвале, — сколько он в диаметре? Поместятся три человека, если они некрупные? Женщина и двое малышей?

Майлз прекращает теребить рулетку, глаза у него расширяются. В первый раз за все наше знакомство я вижу слабого, циничного, но дружелюбного пьянчугу Майлза Тьяка ошеломленным.

— Вы раскопали эту историю?

— Да, раскопала. Про Элизу Тьяк и ее новорожденных детей. Почитала семейную Библию, нашла заметку в старой газете про безымянную самоубийцу и сложила два и два. Вы упоминали, что вода течет к Зону.

Майлз ставит кружку, тянет время, но все же говорит:

— Чистая работа. Достойная ученого. — Невольный громкий вздох. — Чудовищная история, правда? Папа ничего не рассказывал маме, пока они не поженились, а к тому времени она уже перебралась в дом. Счастья в браке им это не принесло. Мы еще и по этой причине не можем продать Балду за его реальную цену. Кто его купит, если всплывет правда?

— Почему в газетах больше ничего не писали? Почему женщину не опознали как Элизу Тьяк?

Майлз пожимает плечами:

— Я мало что знаю. Семейная история. Женщина из рода Тьяков родила внебрачных детей, лютейший позор, предки наши говорили, что она вышла замуж и эмигрировала в Америку. О самоубийстве в семье молчали. Семья богатая, влиятельная, никто бы не стал лезть с расспросами.

— А доказательств не было. Не было тел.

Майлз кивает:

— Вот именно. Покоились на дне колодца. В конце концов тело Элизы сместилось, через несколько месяцев его смыло сильными дождями, но к тому времени оно разложилось, опознать его стало невозможно, а в Зон Дорлам впадает много ручьев, вряд ли кто-нибудь знал, что один такой поток протекает прямо под Балду. Труп, обнаруженный на берегу, стал местной загадкой, потом местным фольклором, а в итоге про него почти забыли. И никто не дознался, откуда ботиночек.

— Кто еще знает историю целиком?

Майлз внимательно смотрит в кружку, словно ее содержимое может предсказать ему будущее.

— Очень немногие. Исчезающе немногие. То дело почти не обсуждали. Я помню, что мама с папой говорили о нем всего дважды.

Я нажимаю:

— Но Соломон же знает, он одержим этим детским ботинком, он швыряет ботинки в море.

Майлз виновато вздыхает:

— Ну, э-э, да, это, наверное, я виноват. Напился, заговорил с Молли об Элизе Тьяк. А Солли стоял у двери. Проклятые “буравчики”.

Я и это отмечаю — Майлз считает себя виноватым.

— Они и есть призраки Балду? Та женщина и дети? — Я ловлю себя на этих словах, но какой у меня выбор? — Конечно, я не верю в привидения, но если бы вы верили, то есть если человек верит…

Майлз приходит мне на помощь, в его улыбке печаль:

— Не Элиза ли Тьяк бродит по дому? Не она ли дама из подвала, не она ли Непонятная? Кто знает, доктор Брей, кто вообще хоть что-нибудь знает? Я ведь тоже не верю в привидения. — Он облизывает красные влажные губы. — Но я их чую, тут сомнений нет, я чую эту даму и двух ее детей, поэтому и не люблю ночевать здесь. В красивом доме в чудесной маленькой долине. В доме прекрасном и ужасном. — Он склоняет голову набок и задумчиво продолжает: — И вот что я заметил: призраки имеют обыкновение преследовать лишь Тьяков, других — нет. Как правило. Как будто это семейное проклятие, которое наслала на нас Элиза.

— Трише они не являются?

Майлз качает головой.

— Она просто знает, что Соломону иногда мерещится, и ее это напрягает. Хотя я не думаю, что она сама что-то видит.

— Значит, больше никто. Только Тьяки?

— Да, я так считал. Но теперь и вы что-то видите, я прав? Если честно? Так что моя теория дала трещину. — Он изучает мое лицо, что-то прикидывает. — Вы готовы все рассказать прямо сейчас?

— О чем?

— Что вам привиделось?

Я пью остывающий чай, думаю. Действительно, почему бы мне тоже не признать происходящее. Вряд ли Майлз растреплет мои секреты, он обещал молчать.

— Я слышала топот. Наверху.

— Так, — кивает Майлз. — Шумы — дело обычное. Стуки время от времени. Удары. Часто звуки идут из подвала. Иногда слышишь, как кто-то сбегает по лестнице, но этот кто-то никогда не достигает нижних ступенек. — Бросает на меня испытующий взгляд: — А еще что?

Я набираю воздуху в грудь и признаюсь:

— Когда я только приехала, я видела в саду фигуру — может, она была… Непонятная. Элиза Тьяк. А прямо перед вашим приходом я слышала детский голос. Здесь был ребенок. Маленький. Он говорил: “Мама. Помоги. Я боюсь воды”.

Майлз в упор смотрит на меня.

— Господи. Вот ужас так ужас.

— Я испугалась.

— А кто бы не испугался?

— Вы знаете, что я потеряла дочь? Что она утонула?

Майлз кивает:

— Слышал. Эх. Не хотел ничего говорить.

Внезапно он оборачивается к окну, словно моя дочь Минни стучит в стекло. “Впусти меня, впусти, не дай мне снова ходить во сне…”

— Знаете, Каренза, может, вам пора спросить себя, стоит ли игра свеч.

— В каком смысле?

— В таком. Вы выложились по полной, и я знаю, что вы искренне хотели помочь, но я вот думаю: а не бросить ли вам это дело. Не бросить ли нас. Махните рукой на эту загадку, возвращайтесь домой, к своей жизни. Может быть, нам уже не помочь. Про́клятым Тьякам, обитателям старого, полного шумов дома, с младенцами на дне колодца.

Вот и еще один человек советует мне отступиться и уехать. В ответ я нечленораздельно мычу.

— Не в последнюю очередь потому, что это может быть опасно для вас. Психологически. А то и в буквальном смысле.

Я удивленно смотрю на него:

— Как это — в буквальном смысле?

— Согласитесь, что жизнь в Балду оказалась опас ной для несчастной милой Натали. Населенный безумцами дом с привидениями. Ее детям мерещилось черт знает что, ей было от чего самой сойти с ума.

— Вы допускаете, что ее убили?

— Возможно. Я и правда не знаю. Может быть, ее довели до безумия. Я хочу сказать, что с трудом засыпаю в Балду, а я здесь родился. Один бог знает, до чего этот дом довел Натали.

Майлз Тьяк явно говорит правду. Но это лишь одна правда, а ведь наверняка есть и другие.

— Нет. Я не сдамся! Я не верю в привидения. Должно быть какое-то рациональное объяснение. А бедным детям нужна помощь. Им надо, чтобы кто-нибудь не слетел с катушек и во всем разобрался.

— Ну да-а-а… помощь им нужна. Если им можно помочь. — Майлз морщится, он явно не одобряет мое упорство. — А вдруг рациональное объяснение состоит в том, что этот проклятый дом полон ведьм и призраков и человеку восприимчивому стоит убраться отсюда, пока не поздно. — Наши взгляды встречаются. — Но желаю вам, Каренза, удачи в вашем научном квесте. Если вы сумеете спасти нас, честь вам и хвала. Как там у Рильке?..

— У кого?

— Это немецкий поэт. У него сказано: может, не надо пытаться все понять? Так жить проще. Du musst das Leben nicht verstehen…[92] У Рильке вообще много правды. Прогулки по печальным скалам Триеста, наверное. — Он окидывает кухню взглядом. — Малколм где-то прячет абсент, зуб даю.

Я позволяю себе с облегчением улыбнуться: Майлз хотя бы знает, когда ввернуть шутку.

— Если найдете, я присоединюсь.

Он встает:

— Пойду взгляну сначала на эту шахту. Измерю ее. С вами ничего не случится?

— Нет, не случится, спасибо. Со мной все будет нормально.

И Майлз покидает кухню, я остаюсь одна.

Какое-то время сижу за кухонным островком Балду-хауса. У меня три варианта. Могу сесть в машину, уехать в Фалмут, обнять моего кота, моего большого толстого Хмуррито. Могу сунуть в уши наушники и обрубить горькое неотвязное воспоминание о призрачном голоске — “Мама. Помоги”, — меня спасет “Бесполезная жертва”, Death Decline[93]. А могу засесть за работу. За которую мне, несмотря ни на что, пока еще платят. За которую мне платит Малколм Тьяк.

Я выбираю работу. Я судебный психолог. Взяв телефон, возобновляю поиски. На этот раз пытаюсь связать Коппингеров и Пензанс.

Поиски никуда не приводят. Я гуглю “Коппингеры” и “Скьюз”, “Коппингеры” и “Сент-Джаст”, “Коппингеры” и “Китайское ручное зеркало”. Начинаю беситься. Пробую “Коппингеры” и “помощь”, “Коппингеры” и “бессмысленно”, “Коппингеры” и “мародерство”, “Коппингеры” и “да блядь”. Потом у меня в голове что-то щелкает, и я набираю “Коппингеры” и “Натали”.

Результата ноль.

Очередная отчаянная попытка. “Коппингеры” и “брак” — может, какая-то представительница рода сменила фамилию?

Есть! Старая фотография. Девонская церковь, Дайана Коппингер выходит замуж за Аарона Кертиса и становится… у меня округляются глаза… Дайаной Кертис.

Дайана Кертис, это имя я слышала уже несколько раз. Потому что Дайана Кертис через несколько лет станет, конечно же, старшим инспектором уголовного розыска Дайаной Кертис из Эксетера.

Она — та самая женщина, которая расследовала смерть Натали и которая так рвалась возглавить группу, и она урожденная Коппингер. Я знаю о ней лишь то, что говорил мне Кайл, дескать, “охотница за славой” из Эксетера. Дайана Кертис, она же Дайана Коппингер, как-то связана с этим преступлением, и у нее явно были серьезные причины закрыть его. Но почему? Защищала кого-то близкого? Ее шантажировали?

Я всматриваюсь в фотографию. Может, снимок прячет еще какие-нибудь подсказки? Ничего не нахожу, но фотографию сохраняю. А еще делаю себе мысленную зарубку на память: не обращаться в полицию. Я не могу доверять полицейским. Я даже не знаю, могу ли доверять Кайлу.

Дело явно сдвинулось с мертвой точки.

Вспоминаю слова Бена.

Герб Коппингеров. Когда-то он был отчетлив на оправе зеркала.

Я гуглю герб и получаю множество изображений. Герб Коппингеров — два жутковатого вида дельфина. Между ними пылающий меч. Похоже, я наконец-то вытащила счастливый билет — я уже видела этот рисунок.

Отматываю в памяти назад — к поездке в приют. Милая хозяйка магазинчика “Верранз” говорила о девочках, абортах и мужчинах из Лондона, что наезжали в приют. А сейчас приют на реконструкции. Я видела щит подрядчика, а также видела эмблему на старой табличке бывшего приюта. Дельфины, в точности как на гербе Коппингеров.

Следом перед глазами встает старинная мозаика из подвала — дельфиньи плавники.

Возможно, приютом владели Коппингеры. В конце концов, еще несколько десятилетий назад они были богатой семьей, им принадлежало несколько участков земли. Что, если они захотели отмежеваться от скандального дома, где торговали детьми? Это вполне объясняет, почему у юристов нет документов, связанных с продажей, — Коппингеры хотели по возможности держать сделку в тайне. Стереть свою связь с приютом и ждать, когда все забудут.

Но тут появилась я.