Призраки воды

27

Дорога в стороне от моря выглядит совершенно заброшенной. Приходится выбрать совсем узкую, ту, что, извиваясь, ныряет в прибрежные рощицы узловатых деревьев, бежит по обрыву над прозрачными бухточками и наконец спускается к рыболовецкому порту в Ньюлине — деловитые торговцы рыбой, облезлые стены рыбных магазинов, странно модный новый рыбный ресторан, переделанный из склада сардины; и все это неотрывно смотрит на марину, ощетинившуюся островерхими белыми мачтами. Потом дорога разделяется, одна ветка ведет к Пензансу, мимо моря, другая сворачивает в низкие холмы, на которых стоят основательные дома.

Я поворачиваю на вторую — и быстро съезжаю на обочину: в лобовое стекло хлещет внезапный ливень. Голубые промоины на западе обещают, что скоро прояснится.

Сверяюсь с гугл-картами — я почти у цели.

Детский приют Сент-Петрок.

Я нашла в интернете изображения этой большой, похожей на церковь, внушительной викторианской виллы из гранита. Перечитываю историю. Приют закрыли лет десять назад, Натали к тому времени покинула его, потом он служил дешевым общежитием для местных трудяг — бюджетная гостиница для сезонных рабочих, в которой можно оставаться подолгу.

На стене сохранилось несколько примет, в том числе фанерная табличка с указанием: “Гостиница «Петрок»”, под которой проступает прежняя надпись: “Приют Сент-Петрок” — с полустертым жизнерадостным малышом. Все это выглядит как воплощение тоски.

Я осматриваюсь.

Многие высокие окна заколочены. Плакат застройщика извещает о грядущих переменах: “Восемь великолепных квартир класса люкс”. Похоже, Сент-Петрок сейчас в процессе превращения в элитную жилплощадь, подобно многим постройкам корнуолльского побережья. Завидные гнездышки для отдыха. Я представляю себе квартиры на верхнем этаже — с волшебным видом на Ньюлинскую бухту. Вид на миллион в комплекте с дорогущими кухнями, роскошными ванными комнатами и наверняка милым фитнес-залом и кедровой сауной для всех обитателей дома.

Достаю телефон и перечитываю присланные Кайлом записи о Натали.

Отец бросил Натали и ее мать, когда девочка была совсем крохой, записей о нем не сохранилось. Ни имени, ни фамилии — ничего. Мать, Жаклин Скьюз, какое-то время в одиночку растила Натали, но у нее начались проблемы с деньгами, потом с наркотиками. Она умерла от передозировки героина, когда Натали было девять лет. Близких родственников в этом районе у Натали не было. Ее пытались удочерить, но приемные родители потом отказывались от этой идеи — Натали была проблемным подростком, с бунтарскими наклонностями, но это и неудивительно. В итоге она попала в Сент-Петрок.

Простые слова, за которыми кроется драма. Я смотрю на старый особняк и думаю: бедная Натали Скьюз. Обычное дело — Пензанс, подобно многим корнуолльским городам, разъедают безработица, бедность и наркомания, притом что богатые люди скупают тут дома в самых красивых местах. Но даже в паутине историй, пропитанных несчастьем, история Натали Скьюз стоит особняком. Отец бросил, когда была еще младенцем, мать умерла, потом приют. Умная девочка с мятежным характером, отвергнутая обществом.

В свойственной ему сжатой манере Кайл пишет дальше:

Показала отличные успехи в учебе. Но рядом не нашлось никого, кто посоветовал бы ей поступать в университет. В итоге она оказалась в Сент-Джасте, в дешевой съемной квартире на несколько жильцов, работала кассиршей в “Спаре”.

Кладу телефон на приборную доску. К Сент-Петроку направляются двое мужчин. Один в обычном костюме, другой в униформе богатого человека — дорогой стеганый жилет, матерчатая “рабочая” кепка.

Я живо вылезаю из машины:

— Э-э, прошу прощения!

Мужчины несколько удивленно останавливаются.

Я быстро объясняю: мне надо узнать побольше о прошлом Сент-Петрока. Мужчины виновато улыбаются, и тот, что в костюме, говорит:

— Простите, я работаю на застройщиков. Совсем недавно приступил.

В речи второго корнуолльского акцента еще меньше, зато лондонского хоть отбавляй.

— А я покупатель. — Он обменивается улыбкой со спутником. — Вероятный!

Оба смеются и поворачиваются, собираясь войти в здание.

— Можете сказать, когда вы купили это место?

Парень в костюме отвечает через плечо:

— Несколько месяцев назад. Сразу после того, как эту вшивую гостиницу закрыли. Место уж очень хорошее, вот мы и подсуетились. Великолепные морские виды, я как раз хочу показать другу.

Оба одаривают меня на прощанье улыбками.

Я возвращаюсь в машину. Может быть, местные жители окажутся более разговорчивыми? Старое здание окружено серыми домишками и многоквартирниками того же унылого цвета, что и дом Бетти Спарго. Муниципальное жилье? Люди, наверное, живут здесь бог знает сколько, но я же знаю, как настороженно корнуолльцы относятся к расспросам, особенно со стороны чужаков. Приезжих. Прохожих на улице нет, и не могу же я опрашивать здешних жителей, как полицейский. Захлопнут дверь перед носом, да и все.

Взгляд падает на старый магазин типа “всё у дома”. Называется “Верранз”. Похоже на корнуолльскую фамилию, местную. Судя по виду, магазин здесь уже несколько десятилетий, а сейчас кое-как выживает на ультрапастеризованном молоке и лотерейных билетах. Да, стоит попытать счастья со старым скучающим владельцем, который знает эти места всю свою жизнь.

Дверь, звякнув колокольчиком, открывается. Милая женщина, чуть за шестьдесят, приветствует меня улыбкой и ядреным пензансским выговором. Точно из местных. Может, с ней мне повезет и я прибыла вовремя, как пыхтящий маленький поезд, курсирующий между Сент-Эртом и Сент-Айвзом. Минни любила этот поезд, ей нравился прокол в форме сердечка на билетах.

— Здравствуйте, милая. Что вы хотите?

— Здравствуйте, — отвечаю я. — Меня зовут Каренза Брей.

Я уверенно произношу свое типично корнуолльское имя. Устанавливаю доверительные отношения с порога.

Приветливое лицо женщины озаряется широкой улыбкой.

— Брей, да? У меня были двоюродные по фамилии Брей. Жили тут, в Хейле. Меня зовут Джули.

Мы обмениваемся улыбками, Джули радостно указывает на окно:

— Смотрите, как прояснилось, да? Синего хватит, чтобы залатать матросские штаны!

Женщина явно скучает, ей хочется поболтать. Мне повезло. Теперь пора приврать: еще один урок, который я усвоила в Бедламе. Сочинить эмоциональную историю, пусть люди вовлекутся душой, тогда они откроются; а потом будем импровизировать.

Я достаю телефон и показываю женщине фотографию Натали Скьюз:

— Я разыскиваю…

Джули надевает очки и смотрит на фотографию Натали. Лицо делается печальным.

— О боже мой, бедная девочка, которая погибла на берегу. На пути в Порткарноу[72]. Трагический несчастный случай, да? Вы ее знали? Я могу как-то помочь?

У меня перед глазами лицо моего преподавателя, моего бедламского наставника. Ври!

— Моя лучшая подруга. Была. Но мы уже много лет не общались. Я пытаюсь выяснить, что произошло.

Джули прижимает ладонь ко рту:

— Ох ты.

На несколько секунд мне делается стыдно, но Джули предлагает присесть, чтобы поговорить как следует, и стыд мигом улетучивается. Я все делаю правильно. Надо выяснить, что произошло с несчастной Натали Скьюз, вырвать ее детей и мужа из лап горя, порождающего галлюцинации. А может быть, обнаружится и убийца, который ответит за содеянное.

Джули оказывается истинным кладезем информации. Даже чересчур. Она начинает тарахтеть, а я незаметно включаю в телефоне диктофон.

— Я часто видела Натали Скьюз. Язычок у нее был как бритва. Но дети к ней тянулись. Она верховодила своей маленькой компанией, они сюда приходили за конфетами, потом за сигаретами… Трещотки.

— Помните какие-то подробности?

Джули задумывается, невидяще смотрит перед собой. “Она была довольно своенравная. Умная, но… неприрученная. Да, так. Любила пустоши, часто бродила там, собирала цветы, камни, ракушки. Побродяжка. Я слышала, она в конце концов вышла замуж за богатого? Неудивительно, она была цветок, а не девушка, такую прекрасную розу как не сорвать”.

Сорвать, отмечаю я. Сорвать.

— Еще что-нибудь?

— Я мало помню, милая, уж простите. С тем домом, где приют был, связаны слухи о каком-то скандале. Иногда приезжали пижоны на больших машинах. Знать бы, связано ли это как-то было с… ну, с теми девочками. Говорили, там до абортов доходило. Грустная история.

Я и это запоминаю.

— Когда Натали… моя подруга… — я делаю скорбное лицо, — когда она умерла, шумихи не было? Ну там, полицейских не нагнали?

Джули хмурится:

— Насколько я помню, ничего такого.

— То есть полиция здесь никого не опрашивала?

— Разве что разок? Нет, полицейские не шибко интересовались. Там же был несчастный случай. — Джули печально улыбается. — Сочувствую вашей потере. Жаль, что от меня не особо много толку.

— Вы мне очень помогли.

— Надеюсь, вы получили ответы, которые искали.

— Я тоже надеюсь. Дайте, пожалуйста, диетическую колу, и я от вас отстану.

Открыв банку, я сажусь в машину и по узким дорогам еду назад, в Балду. Дождь прекратился, но зато поднялся ветер. Большие волны с шумом разбиваются о скалы маленьких заливов. Я чувствую воодушевление, и не только благодаря шипучему кофеину. Я как будто откинула уголок ковра, и открылась старинная мозаика, пока я вижу лишь небольшой фрагмент. Дельфиньи плавники. Итак, в приюте обитали несколько девочек, заведением управляли плохо, возможно даже, что там происходило насилие над детьми — иначе отчего приют вдруг закрыли и здание превратили в ночлежку? А годы спустя произошла странная смерть, которая не слишком-то заинтересовала полицию…

Паркуясь возле Балду, я решаю позвонить Кайлу. Зачем он вообще втравил меня в это загадочное дело? Его не устроило полицейское расследование?

Ключ в замке. Я готовлю себя к уже знакомому душному ощущению, что порождает во мне особняк, к просторным комнатам, в которых так тесно. Но отдающий сладковатой гнилью холл вдруг порождает во мне умиротворение. Я вижу улыбающегося Соломона, футболка забрызгана грязью, и Триша явно ведет его в ванную. Грейс обнаруживается в зимнем саду. Переключилась с греческих мифов на “Беовульфа”. Читала весь день? Малколм на кухне говорит по телефону: поставки, новое меню, что подавать в коктейльные часы. Когда я захожу, он вяло взмахивает рукой. Все так мирно. Триша уходит, надвинув капюшон; близится время ужина. Я жду подходящего момента, чтобы подступить к Малколму с расспросами насчет галлюцинаций, но момент так и не наступает — я осознаю, что домашняя идиллия таит проблемы. Приходится плыть по течению, я не могу внезапно врубить резкий свет, как будто я из тайной полиции.

Мы едим и болтаем, на ужин жаренная на гриле рыба с лапшой. Соломон донимает отца вопросами о рождественской елке и о том, “куда отправляются елки после Рождества”. Малколм отвечает на вопросы терпеливо, с нежностью. Малайзийская лапша великолепна. Тамаринда ровно столько, сколько надо. Даже Грейс, кажется, ест с удовольствием, поддразнивает брата, но беззлобно, точными движениями наматывает лапшу на вилку и осторожно отправляет в рот, иногда ее взгляд скользит по мне.

После ужина дети расходятся по своим комнатам — пора ложиться спать. Мы с Малколмом наконец остаемся одни, переходим в гостиную, где включаем какое-то кино. Потягиваем вино. Почти как супруги. Он спрашивает, как прошел день, я вру, что гуляла по пустоши, чтобы прочистить мозги.

Малколм улыбается, в улыбке его печаль.

— Совсем как Натали, она обожала прогулки. Знала названия всех насекомых и птиц, знала даже, как называется лишайник на Веселых Девах. Делала заметки. Писала стихи.

Мы возвращаемся к фильму, напряжение нарастает. Внезапно я наклоняюсь и выключаю телевизор.

Малколм удивленно смотрит на меня, и я решаюсь:

— Малколм, насчет прошлого вечера…

— Что?

— Вы, Соломон и птица в комнате.

Он явно озадачен.

— Малколм… такие вещи нелегко говорить.

— Говорите.

Я собираюсь с духом.

— Там не было птицы.

Повисает молчание. В комнате и так тишина, но тут даже ветер за окнами словно притих — намеренно, сочувственно. Но вот он снова задул, рассыпал дробь дождевых капель по жестяному подоконнику.

— Что вы несете?

Мне уже случалось видеть такую реакцию. Некоторые люди очень болезненно реагируют, когда им говорят: вы страдаете галлюцинациями, у вас видения, вам померещилось.

— Я стояла в дверях. В комнате не было птицы. Вам… — Я не могу, не могу сказать: “Вам мерещится”. — Малколм, вы вообразили эту птицу… вот и всё.

Мне хочется сказать: “Об этом явлении давно известно. Бывает, что нескольким людям видится одно и то же, такой совместный психоз называется индуцированным бредовым расстройством, folie à plusieurs. Послушайте, может, нам начать с семейной терапии, потом пройти МРТ…” Но Малколм свирепо смотрит на меня. Он крупный мужчина, и мне неуютно с ним один на один сейчас, когда он разгневан.

— Не порите ерунды. Там была эта долбаная птица!

Что я могу поделать?

— Нет, Малколм…

— Нет! — Он уже кричит. — Не будьте идиоткой. Я не страдаю галлюцинациями! Там была птица, в комнате, почему вы так говорите?

— Потому что…

— Потому что намерены обвинить меня? Я сумасшедший отец? Значит, я и Натали убил?

— Нет, нет, нет-нет-нет…

Малколм хватает бокал с вином, и мне кажется, что он сейчас запустит им или в стену, или мне в лицо. Проломит мне голову. Хрясь. Он не делает ни того ни другого. Малколм залпом выпивает вино и неожиданно глумливо произносит:

— Так кто из нас сумасшедший, Каренза? На самом деле?

— В каком смысле?

— Это ведь вы, да? Там, в подвале? Летучие мыши вам в лицо посыпались? Зачем вы вообще туда полезли? Нет там никаких летучих мышей, я просто не хотел быть невежливым. Вы все вообразили, у вас — как это? — это у вас видения.

Можно притормозить. В подвале нет летучих мышей? Значит, это был голубь. Что-то же там было, что-то там точно было. С газлайтингом я уже сталкивалась, хвала господу за многолетнее общение с изобретательными психопатами-арестантами. Однако я знаю: дальше нажимать не стоит. Сегодня точно не стоит. Я смущенно смотрю на Малколма. “Будь покорной, уступчивой женщиной”.

— Простите меня. Наверное, я ошиблась. Мне показалось, что никакой птицы в комнате не было, но, может, я ее просто не заметила и поспешила с выводами.

На лице Малколма смесь искреннего облегчения и гнева, который идет на спад.

— Вот именно.

— Мне правда очень неловко.

Малколм резко выдыхает, но он больше не злится.

— Хм-м.

— Примите, пожалуйста, мои извинения.

Еще один вздох.

— Да… ничего страшного, я все понимаю. Такая семья. Такой дом. Они, наверное, на вас подействовали… Может, досмотрим кино?

Я киваю, кроткая и принимающая:

— Конечно.

И вот мы снова мирно сидим вдвоем. Как супруги, которые женаты не один год, поссорились — и помирились. Как будто я не судебный психолог, как будто я только что не обвинила его в том, что у него видения, что он, возможно, одержим призраками, как будто я не прикидываю как-нибудь потом позвонить в полицейскую службу и вызвать санитаров из психиатрической лечебницы, не думаю о возможности недобровольной госпитализации с целью избежать серьезных нежелательных инцидентов.

Фильм заканчивается. Я едва понимаю, о чем он был. И снова мы, точно муж и жена, прибираемся в гостиной, ставим бутылки в бар, выключаем свет и поднимаемся по лестнице — слава богу, на этот раз птицы о себе не напоминают. Дети спят, дом спит. Я желаю Малколму спокойной ночи и отправляюсь к себе. В ванной я очень долго разглядываю себя в зеркале.

Морщинки у глаз сделались заметней, лицо усталое, да и неудивительно. И все же выражение удовлетворенное. Случалось сталкиваться с вещами и похуже. Мне представляется, как неугомонная Бетти Спарго салютует мне стаканчиком бренди “Лидл”: “Да ладно, Каренза, ты же дочь своей матери, не сдавайся. И не дай себя напугать”. Мне представляется Эль Хмуррито, который впадает в панику при виде мелких собачонок. Почему? Может, так выглядят его кошачьи призраки?

Мысли толкутся в голове, бесформенные, бессловесные, и все же во мне зарождается надежда.

В постели я минут десять пытаюсь читать, чтобы настроить мозг на нужную волну, однако глаза и так слипаются. Валиум мне сегодня без надобности — тяжелый темный сон наваливается, как черный снегопад, пусть меня завалит этим снегом. Но когда меня уже почти занесло, я внезапно просыпаюсь от стука в дверь.

— Кто там?

— Я.

Малколм. Меньше всего хочется говорить с Малколмом. Я еще не пришла в себя, выдернутая из сна. Пусть бы он лучше ушел.

— Что такое?

— Я должен попросить прощения.

Я хмурюсь, глядя на смутно-серый четырехугольник двери. Надеюсь, Малколм не станет входить. Неужели решил признаться, что птица ему померещилась? Да, это прогресс, но прямо сейчас я не смогу его проанализировать.

— Хорошо, Малколм, но давайте не сейчас…

— Я лишь хотел попросить прощения. Прости меня, Натали.

Кровь застывает в жилах — холодная, как поток Батшебы.

— Мал…

Он принимает меня за Натали?

— Вернись в спальню, Натали. Прости меня. Я не должен был так поступать. Я… Я был не прав. Я разозлился. Мне не следовало делать это. Вернись. Прошу тебя.

Я слышу, как поворачивается дверная ручка. Сейчас он войдет. Как же мне страшно.

Дверь начинает приоткрываться. Ноют петли.

Ужас становится реальностью.

— Нет. Уходи. Возвращайся в постель. Малколм!

— Натали-и-и-и… Ты знаешь, что я люблю тебя.

Выбора нет, мне придется изобразить Натали. Иначе он войдет.

— Малколм, давай поговорим завтра, ладно? А сейчас оставь меня в покое. Уходи.

— Я люблю тебя, Натали.

— Понимаю. Мы обязательно поговорим, но сейчас дай мне отдохнуть. Пожалуйста.

Жуткая пауза.

Но у меня получилось.

Приоткрытая дверь снова тихо закрывается. Я слышу, как Малколм уходит прочь. Скрип полированных половиц исторической ценности. Я лежу, скорчившись от ужаса, сердце колотится, во рту пересохло.

Спасите.