Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 9

Глава 9

Дорога обратно во дворец была совсем иной, нежели путь в парк. Та же самая машина, те же самые, в сущности, люди. Но воздух внутри был наполнен теперь не предвкушением приключения, а усталым, довольным покоем.

Настя уснула, разметавшись на коленях у Вероники, та, стараясь не шевелиться, сама клевала носом, уютно устроившись рядом с Лишкой. Вега и Арина сидели напротив и о чем-то тихо шептались. Я не прислушивался — просто отдыхал и смотрел в затемненное окно на проплывающие в ночи огни города.

Внутри меня тоже царило странное, непривычное спокойствие. Словно нарыв прорвался, и вместе с гноем вышло накопившееся за эти недели невероятное напряжение. На несколько часов я перестал быть Императором. Я был просто человеком, который смеется, ест сладкую вату и запускает воздушного змея. И это ощущение было пьянящим.

Мы въехали в ворота нашего дома. Дворец, освещенный магическими шарами, встретил нас величавым и безмолвным величием. Но сегодня его стены не давили. Сегодня он был просто большим домом, в который мы возвращались. Кстати, надо будет не забыть заглянуть в старый дворец и снять с него… Хотя нет. Пусть остается по-прежнему скрытым от чужих глаз. Кто знает, как жизнь повернется.

Лишка разбудила подругу, и они, зевая, пошли спать. И только Настя, прежде чем поплестись в свои покои, на ходу обняла меня и сонно прошептала на ухо: «Ты лучший, люблю тебя».

Мы остались втроем в прихожей моих апартаментов — я, Вега и Арина.

— Ну что, — Арина потянулась, с наслаждением хрустнув позвоночником. — День удался. Я даже не помню, когда в последний раз так отдыхала. Без необходимости следить за работой систем дворца и слухами.

— Спасибо вам обеим, — сказал я искренне. — За сегодня. И за все.

Вега молча улыбнулась, ее взгляд был теплым и понимающим. Арина же посмотрела на меня с той самой, знакомой уже хитринкой в глазах.

— А у меня, знаешь, желудок подводит, — заявила она вдруг. — После уличной еды. Не найдется ли у Императора чего-нибудь перекусить в его покоях? Или мы будем стоять тут до утра?

Я рассмеялся. Ее наглость была обезоруживающей.

— Проходите, милости прошу. У Императора, как ни странно, есть и еда, и вино.

Мы прошли в малую гостиную, смежную со спальней. Я распорядился насчет ужина — что-то легкое, холодное, фрукты и хорошее вино. Слуги безмолвно исполнили приказ и исчезли, оставив нас в одиночестве.

Мы устроились на низких кожаных диванах у камина, в котором уже потрескивали поленья. Арина с наслаждением отпила вина и принялась уплетать запеченные персики с сыром. Вега сидела с ней рядом, откинувшись на спинку, ее босые ноги были поджаты под себя. Она наблюдала за Ариной с той самой спокойной нежностью, которую я начал в ней замечать.

Я смотрел на них, на этих двух таких разных женщин, и чувствовал, как в груди разливается странное, глубокое удовлетворение. Они были здесь. Со мной. Не из-за титула, не из-за страха или выгоды. Арина… Ее поведение сегодня было откровенным вызовом. И мне этот вызов нравился.

— Так я так и не узнал, — начал я, вращая в руке бокал, — твоего настоящего имени. «Арина» — это ведь, насколько я понимаю, просто рабочая кличка? Как и у многих агентов Разумовского.

Арина закончила жевать, облизнула пальцы и посмотрела на меня с вызовом.

— Арина — мое настоящее имя. Графиня Арина Андреевна Бестужева.

Она произнесла это с легкой, нарочитой торжественностью, как бы поддразнивая меня. Встала, поклонилась, села.

Я откровенно опешил. Бестужевы… Это был один из самых древних и могущественных родов Империи.

— Но твой род… Они же правят Московской губернией! Одной из крупнейших и богатейших. Твой отец, по сути, царь и бог на своей земле, отчитывающийся только мне. Что ты делала во дворце под видом простого инженера?

Арина пожала плечами, ее глаза смеялись.

— Скучно там, Мстислав. Ужасно скучно. Бесконечные балы, интриги, охота на кабанов и разговоры о том, кто на ком женится. Я не люблю сидеть на одном месте. К тому же, — она откинулась, с гордостью демонстрируя свою фигуру, — как инженеру магических систем, мне, если не хвастаться, нет равных. Столичная академия, золотой диплом, все такое. Сидеть в родовом замке и настраивать отцовские обереги от моли — не для меня. Я хотела настоящего дела. Сложного. Интересного. С Разумовским сначала было интересно работать. А теперь вот… с тобой.

Она посмотрела на меня прямо, и в ее взгляде не было ни тени подобострастия. Была оценка. Интерес. И то самое, не скрываемое более влечение.

Ее прямоту, ее ум, ее абсолютную уверенность в себе — все это я где-то уже видел. В другой жизни. В памяти всплыл образ — высокая, статная девушка с косой, цвета спелой пшеницы и смеющимися глазами. Любава. Та, что была со мной в самой в нескольких битвах, в самой гуще событий, пока не пала от случайной стрелы. Та, чья смерть оставила в моей душе шрам, который, как мне казалось, никогда не затянется. Арина была другой — темноволосой, более резкой, более циничной. Но в них горел один и тот же огонь. Огонь жизни, который не боится ни грязи, ни опасности, ни условностей.

— И как же ты видишь нашу дальнейшую… совместную работу? — спросил я, поднимаясь с кресла и делая шаг к ней. Я чувствовал, как напряжение в воздухе нарастает, становясь почти осязаемым.

Арина не отводила взгляда. Она медленно, с вызывающим видом облизнула губы.

— А я думаю, она будет долгой. И счастливой.

Затем она покосилась на Вегу.

— И она, я полагаю, не против.

Я перевел взгляд на Вегу. Та не выглядела удивленной. На ее лице играла легкая, почти невесомая улыбка. Она смотрела на Арину с таким пониманием и теплотой, что все стало ясно. Между ними за то время, пока они работали на меня, установилась какая-то своя, глубокая связь.

— И когда вы только успели так спеться? — удивленно выдохнул я, делая еще один шаг и оказываясь прямо перед Ариной.

— Жизнь одна, Мстислав, — тихо сказала Арина, ее голос вдруг стал низким и томным. — И надо успеть все…

Легким, почти незаметным движением плеч она стряхнула с себя платье. Ткань соскользнула на пол, мягко шурша. Девушка стояла передо мной в одних лишь тонких трусиках, подчеркивавших ее упругую попку. Кожа ее в свете огня казалась матово-золотой.

Я не стал ничего говорить. Слова были бы лишними. Я обнял ее, чувствуя, как ее горячее, податливое тело прижимается к моей еще одетой груди. Ее губы нашли мои — жадно, властно, без тени стеснения.

И в тот же миг сзади ко мне прижалась Вега. Я почувствовал легкое прикосновение ее рук на моих плечах, ее запах — полыни и меда, смешавшийся с дерзким цветочным ароматом Арины. Ее губы коснулись моего затылка, затем плеча, пока она тихими, уверенными движениями помогала мне снять с себя одежду.

Это не была страсть отчаяния или просто животная потребность. Это было нечто большее. Слияние. Взаимное признание. Сложная, многогранная близость трех сильных, одиноких людей, нашедших друг в друге не просто утешение, а опору. Арина — своим огнем и прямотой. Вега — своей мудростью и магией тишины.

Мы оказались на огромной кровати, в центре затемненной спальни. Огонь в камине отбрасывал на стены танцующие тени наших сплетенных тел. Не было ни иерархии, ни правил. Было только ощущение полной, абсолютной свободы. Свободы от короны, от долга, от прошлого.

Я погружался в омут плоти и чувств, в водоворот прикосновений, поцелуев, стонов. Руки Арины, дерзкие и требовательные. Руки Веги, нежные и знающие. Их тела, такие разные, но одинаково желанные, переплетались со мной в сложном, чувственном танце.

В какой-то момент, глядя в горящие, полные упоения глаза Арины, я снова увидел в них отсвет другой пары глаз — из далекого прошлого. Но на этот раз воспоминание не принесло боли. Оно принесло странное умиротворение. Как будто что-то сломанное и незаживающее годами, наконец, встало на свое место.

«Кажется, этот вечер закончится… очень хорошо», — пронеслось в моем сознании, прежде чем оно полностью отключилось, захлестнутое волнами торжества плоти, доверия и давно забытого наслаждения.

Это была не просто ночь страсти. Это была ночь, когда стены, которые я выстраивал вокруг себя годами, дали трещину. И за ними оказалось не пустое место, а нечто теплое, живое и бесконечно ценное.

Утро пришло слишком быстро. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, казались назойливыми и неуместными. Они освещали беспорядок в покоях — сброшенную на пол одежду, два пустых бокала и один опрокинутый, тарелку с фруктами. Они освещали спящих женщин — Арину, разметавшуюся с царственной небрежностью, забравшую себе половину подушек, и Вегу, свернувшуюся калачиком рядом, ее лицо в спокойствии было почти детским.

Я лежал между ними, чувствуя на своей коже тепло их тел, и пытался ухватиться за остатки того странного, хрупкого покоя, что подарила мне ночь. Но он ускользал, как вода сквозь пальцы. За стенами дворца ждал реальный мир. Мир, в котором нужно было ставить точки. Кровавые, безоговорочные точки.

Осторожно, чтобы не разбудить их, я выбрался из постели. Оделся в простой, темный мундир без знаков отличия. Сегодня мне не нужен был блеск императора. Сегодня мне нужна была твердость палача и проницательность следователя.

Приказ Тайных Дел встретил меня все тем же гробовым молчанием. Стены, впитавшие крики и страхи, казалось, давили сильнее обычного. Разумовский ждал меня в своем кабинете. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах — та самая усталая готовность сделать грязную работу, что отличала истинного профессионала.

— Ваше Величество, — он склонил голову. — Все готово. Они в подземной камере номер семь.

— Допросные листы, — бросил я коротко.

Он молча протянул мне папку из черной кожи. Она была толстой, тяжелой. Я открыл ее. Лист за листом. Десятилетия преступлений. Взяточничество, вымогательство, убийства, сокрытие доказательств, торговля должностями, казнокрадство, создание преступных синдикатов, шантаж, пытки невинных… Список тянулся на десятки страниц. И на каждое преступление — доказательства, показания, имена. Этого досье хватило бы на десяток казней. Но меня интересовало лишь одно дело. Первое и главное.

— Они говорят? — я закрыл папку. Ее вес казался моральным грузом всей Империи.

— Нет. Василий сломлен полностью, он плачет, молит о пощаде, но на прямые вопросы о поместье Румянцева — замыкается. Лев… — Разумовский слегка поморщился, — Лев держится. Несмотря на… принятые меры. Он смотрит в стену и молчит. Но я уверен, он знает. Он знает все.

— Тогда посмотрим ему в глаза, пока они у него еще есть — сказал я и двинулся к выходу.

Мы спустились на лифте в самые нижние уровни. Здесь не было даже призрачной чистоты административных этажей. Здесь пахло сыростью, кровью, мочой и страхом. Воздух был холодным и густым. Нас провели по длинному коридору к единственной двери, охраняемой двумя безликими стражами.

Дверь открылась, и нас окутал смрад, от которого свело желудок. Камера была небольшой, без окон. Стены, пол и потолок из грубого, неотшлифованного камня. В центре стояли два металлических стула, прикованных к полу массивными цепями.

На них сидели двое. Вернее, то, что от них осталось.

Василий Шуйский. Его некогда дорогие одежды превратились в окровавленные лохмотья. Его лицо было белым, как мел, испещренным синяками и ссадинами. Но самое ужасное — отсутствие обеих ушных раковин и кисти правой руки. Культя была грубо перевязана грязной тряпкой, сквозь которую проступала черная, запекшаяся кровь. Он сидел, сгорбившись, беззвучно шевеля губами, и по его щекам текли бесконечные слезы. Он был сломлен не только физически, но и морально. Он был уже почти не человеком, а животным, доведенным до крайней степени страдания.

И Лев. Лев Сергеевич Шуйский. Начальник Императорской Службы Охраны. Серый кардинал Империи. Он сидел прямо, несмотря на то, что его ноги и руки были неестественно вывернуты — переломы, нанесенные с хирургической точностью, чтобы причинять максимальную боль, но не допустить потери сознания. Его лицо было маской стоического спокойствия, но в его глазах, запавших и лихорадочно блестящих, горел огонь нечеловеческой боли и… упрямства. Упрямства обреченного.

Они оба были в крови. Она запеклась на их одеждах, пятнала каменный пол, висела в воздухе тяжелым металлическим духом.

Я подошел к ним, остановившись в паре шагов. Разумовский остался у двери, его лицо было бесстрастным.

— Лев Сергеевич, — тихо произнес я. — Василий. Мы подошли к концу. Ваши преступления доказаны. Ваша судьба предрешена. Смерть. Быстрая или медленная — зависит теперь только от одного. От правды.

Лев медленно перевел на меня свой взгляд. В его глубине не было ни страха, ни ненависти. Было лишь пустое, ледяное презрение.

— Мы… ничего… не скажем, — прошипел он, и каждое слово давалось ему мукой.

— О пожа-а-а-а-алуйста… — застонал Василий, захлебываясь слезами. — Убейте… меня… просто убейте…

— Правды о том дне, — продолжал я, не обращая на него внимания. — О том, кто отдал приказ. Кто запустил тот огненный шар. Кто уничтожил императора и его семью. Скажите мне это имя, и ваша смерть будет мгновенной. Вы избежите виселицы и публичного позора. Ваши семьи… возможно, будут просто сосланы, а не уничтожены.

При слове «семьи» в глазах Льва мелькнула искра. Но он снова отвел взгляд в стену.

— Не знаю.

Он лгал. Он лгал с непрошибаемой наглостью, даже находясь на дне ада, который сам же и помогал создавать. Что могло заставлять его молчать? Что было страшнее смерти и позора?

И тогда во мне что-то сорвалось. Терпение, выдержка, вся та холодная расчетливость, что позволяла мне держаться все эти недели. Я устал от лжи. Устал от этих пауков, плетущих свои сети даже перед лицом неминуемой гибели.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос зазвучал странно, обретая новые, низкие, почти змеиные обертоны. — Вы не хотите говорить? Тогда я возьму правду сам. Я залезу к вам в голову и вырву ее оттуда. Вы думаете, это невозможно? Вы думаете, магия нашего мира ограничена вашими знаниями о нем? Что ж, полагаю, что смогу всех вас удивить…

И сделал шаг назад. Я чувствовал, как энергия, дремавшая в глубине моего существа, просыпается. Древняя, ведущая свое начало от рождения мира. Та самая, что когда-то, в другой жизни, позволила мне выжить.

— Вы боитесь боли? — прошипел я, и мой голос стал шипящим, множественным. — Вы боитесь смерти? Вы еще не знаете, что такое настоящий страх.

И я отпустил контроль.

Мое тело затрепетало, изменилось. Кости с хрустом смещались, кожа покрывалась прохладной, переливающейся чешуей. Я ронял свою человеческую оболочку, как змея сбрасывает кожу. Я вытягивался, становился выше, гибче. Перед ними возникло нечто, чего не видел этот мир веками. Водяной змей. Существо из древних легенд и кошмаров. Моя истинная форма, хоть и неполная, проекция того, кем я был когда-то. Длинное, гибкое тело, покрытое бирюзовой чешуей, мерцающей, как глубокая вода. Голова без видимых глаз, с раздвоенным языком, полыхающим холодным пламенем. Я был существом из иного измерения, воплощением магии, забытой современным миром.

В камере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Василия. Даже Разумовский, всегда невозмутимый, отшатнулся к стене, его глаза расширились от шока и первобытного ужаса. Лев Шуйский смотрел на меня, и его маска хладнокровия, наконец, треснула. В его глазах читалось полное, абсолютное недоумение и животный страх перед неизвестным. Они поверили. Они поняли, что стоят перед чем-то, что превосходит все их представления о возможном.

— Теперь, — зазвучал мой голос, теперь уже явно исходящий не из человеческого горла, а из самой субстанции воздуха, вибрируя в костях, — последний шанс. Имя. Или я возьму его из ваших мыслей, и вы умрете, узнав, что такое истинное мучение.

Василий забился в истерике.

— Я скажу! Я все скажу! Это был… А-А-А-А-А-А-А-А-АРХ!..

Его слова превратились в вопль. Но не от боли. Словно изнутри, из самой глубины его существа, вырвалось черное, беззвучное пламя. Оно не издавало звука, не выделяло дыма. Оно просто было. Холодное, абсолютно черное сияние, которое на мгновение окутало его тело. И за долю секунды от Василия Шуйского не осталось ничего. Ни пепла, ни костей. Только легкий, едкий запах озона и расплавленной плоти.

Я инстинктивно повернул свою змеиную голову к Льву. Его глаза, полные того же ужаса, что и у брата, смотрели на меня. Его губы уже раскрывались, чтобы выдохнуть то же имя. И из его горла, вместе с предсмертным хрипом, вырвалось одно-единственное слово:

— ХОЗЯИ-И-И-ИН…!

И черное пламя поглотило и его. Бесшумно. Мгновенно. Без остатка.

Я стоял в центре камеры, снова приняв человеческий облик, дрожа от ярости и шока. Пустые стулья. Пятна крови на полу. И это слово. Это проклятое слово, висящее в воздухе.

С*КА!!! Опять он, тварь!!!