Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 13

Глава 13

Две недели. Четырнадцать дней, отделявших меня от официального, публичного, окончательного возведения на престол. Четырнадцать дней, за которые империя, словно гигантский корабль, попавший в жестокий шторм, должна была если не сменить курс, то хотя бы найти в себе силы не разбиться о скалы.

После моего выступления, после превратившегося в руины храма и низвержения богов, страну захлестнула волна — кого-то ужаса, кого-то ликования, но в основном — глухого, выжидающего шока. Людям требовалось время, чтобы осознать и принять как факт, что боги — обманщики, а судьба человека отныне только в его собственных руках.

В таких условиях церемония коронации должна была стать не просто формальностью. Ей предстояло выполнить роль манифеста. Нового фундамента. Символа того, что старая эпоха с ее богами и жрецами ушла в прошлое, а новая — эпоха Разума, Воли и Стали — началась.

Традиционный сценарий был изучен, одобрен, но с одним ключевым изменением. Венец Империи на голову нового императора всегда возлагал Первожрец. Это был акт благословения, передачи власти от небес к земному правителю. Теперь этот обряд был немыслим. Более того, он был бы прямым предательством всего, что я провозгласил.

Нужна была новая фигура. Не просто уважаемый человек. Нужен был символ. Символ служения не богам, а империи. Символ долголетия, мудрости и несгибаемой силы духа, не зависящей от божественных милостей.

И такой человек нашелся. Его досье легло на мой стол одним из первых, когда я начал искать опору в старой гвардии. Константин Валерьевич Трубецкой. Старейший маг Империи. Ему перевалило за сотню лет, но, как гласили отчеты, «разум ясен, воля тверда, а магия, хоть и уступила молодости в мощности, но превосходит ее в изощренности и точности». Генерал-маг первой ступени в отставке. Участник трех крупных войн и десятков пограничных конфликтов. Его грудь была живой историей наград — от Императорского Креста За Храбрость, полученного в двадцать лет за штурм османской цитадели, до Алмазной Звезды Служения Империи, врученной ему уже при Шуйских, которых он, по слухам, откровенно презирал. Медалей было так много, что они буквально не помещались на его парадном мундире.

Но главное — его репутация. Безупречная. Он никогда не участвовал в интригах, никогда не искал личной выгоды. Вся его жизнь была отдана служению стране. Он был тем, кем должны были быть аристократы, но давно перестали. Живой легендой. И, что важно, человеком, открыто скептически относившимся к богам, считавшим, что истинная магия рождается из знания и воли, а не из молитв.

Изучив его досье, я не просто согласился с этой кандидатурой. Я был откровенно рад, что такой человек нашелся. Это был идеальный выбор.

Его пригласили во дворец. Не для пышной аудиенции, а для частной беседы в моих личных покоях. Я ждал его, стоя у камина, чувствуя странное нервное напряжение, которого не испытывал даже перед лицом богов. Трубецкой был олицетворением той самой Империи, которой я пытался управлять. Ее костью и кровью.

Дверь открылась, и он вошел. Высокий, прямой, как древко знамени, несмотря на свои годы. Его мундир, хоть и без наград, сидел на нем безупречно. Седая, подстриженная щеточкой бородка, пронзительные, ярко-голубые глаза, в которых светился живой, цепкий ум. Он не сгорбился, не опирался на трость. Он шел твердым, мерным шагом, каким, должно быть, ходил на парадах полвека назад.

— Ваше Величество, — его голос был низким, немного хриплым, но очень четким. Он склонил голову, но не поклонился. В его движении было уважение, но не подобострастие.

— Константин Валерьевич, — я вышел ему навстречу и пожал его руку. Рука была сухой, сильной, с цепкими пальцами мага. — Благодарю, что нашли время. Прошу, присаживайтесь.

Мы устроились в креслах у огня. Я приказал подать старому генералу его любимый крепкий кофе, а себе — просто воды.

— Я полагаю, вы догадываетесь, зачем я вас пригласил, — начал я, отставляя бокал.

Трубецкой улыбнулся. Его лицо, испещренное морщинами, стало похоже на старую добрую карту.

— Догадываюсь, Ваше Величество. Слухи ползут быстрее курьеров. Вы хотите, чтобы старый солдат возложил на вас корону вместо какого-нибудь надушенного жреца.

— Именно так, — кивнул я. — Церемония должна быть проведена по канону. Но этот ключевой элемент… Он должен измениться. Я не могу принять власть из рук тех, чью ложь я разоблачил. Мне нужен человек, который олицетворяет собой не небеса, а землю. Не веру, а службу. Ваша биография… Вся ваша жизнь — это и есть история империи. Ее честь. Ее совесть.

Он внимательно смотрел на меня, его голубые глаза изучали мое лицо.

— Вы сказали людям, что опоры нет ни на небе, ни на земле. Что опора — это мы сами. Сильные слова. Опасные. Вы понимаете, какую ответственность на себя взвалили?

— Понимаю, — ответил я без колебаний. — Но другого пути нет. Империя прогнила, Константин Валерьевич. Она держалась на страхе перед богами и перед Шуйскими. Я снес и то, и другое. Теперь ей нужен новый стержень. И я надеюсь, что такие, как вы, станут им.

Он помолчал, попивая кофе. В камине трещали поленья.

— Я служил Империи при трех императорах, — заговорил он, наконец. — Видел многое. И хороших правителей, и… не очень. Видел, как дух аристократии разлагается, как жрецы врут, а народ беднеет. Я уже отчаялся что-либо изменить. Считал, что доживаю свой век, глядя на агонию великого организма. А потом появились вы.

Он поставил чашку.

— Вы — ураган. Вы — землетрясение. Вы рушите все, к чему прикасаетесь. И сначала я, как и многие, счел вас просто еще одним узурпатором, только более удачливым и жестоким. Но потом я увидел ваши действия. Чистки казнокрадов. Назначения не по родству, а по уму. Вашу речь… о богах, — он покачал головой. — Это либо величайшее безумие, либо… начало чего-то нового. Воистину нового.

— А что вы думаете? — спросил я.

— Я думаю, что старые методы уже не работают, — сказал он просто. — Империя больна смертельно. И порой, чтобы спасти больного, нужно ампутировать пораженный орган. Даже если это сердце. Вы предлагаете имплантировать новое. Стальное. Рискованно. Но другого шанса, возможно, и не будет.

Он выпрямился в кресле, и в его позе вновь появилась генеральская выправка.

— Я не верю в богов, Ваше Величество. Я верю в долг. В честь. В Империю. И если мое участие в церемонии поможет укрепить ее в это смутное время, если оно покажет людям, что есть ценности выше, чем благосклонность небес… Я сочту за великую честь возложить на вас корону.

Я почувствовал, как камень спадает с души. Его согласие было не просто формальностью. Это было благословение от самой Истории. От той силы, что значила для меня куда больше, чем все боги вместе взятые.

— Благодарю вас, Константин Валерьевич, — сказал я искренне.

Мы проговорили еще около часа. Он расспрашивал меня о планах по укреплению границ, о ситуации с османами и циньцами. Его вопросы были точными, профессиональными. Он не льстил, не угодничал. Он анализировал меня, как стратег анализирует нового главнокомандующего. И, судя по тому, с каким одобрением он кивал, выслушивая мои мысли по обороне восточных рубежей, я его устраивал.

Когда он уходил, мы обменялись крепким рукопожатием.

— До церемонии, Ваше Величество, — сказал он на прощание. — Постараюсь не опозориться и не уронить корону. Старые кости, знаете ли, уже не те.

— Уверен, с вами ничего не случится, — улыбнулся я.

Дверь закрылась. Я остался один. Предстоящая коронация обрела новый, глубокий смысл. Это будет не просто смена властителя. Это будет акт передачи эстафеты. От старой гвардии, верной идее Империи, но бессильной перед лицом ее разложения, — ко мне. К тому, кто пришел не продолжать традицию, а разорвать порочный круг.

И старый генерал, чья грудь была увешана наградами за службу этой самой Империи, станет живым мостом между прошлым и тем будущим, которое я должен был построить. Если, конечно, оно у нас будет.

Покой. Это слово стало для меня таким же чужим и далеким, как «божественное благословение». Оно ускользало, как дым, едва я пытался ухватиться за него. Две недели до коронации, которые должны были быть временем подготовки к пышному ритуалу, превратились в адский водоворот, где каждый час приносил новые тревожные вести. Я сидел в своем кабинете, заваленный докладами и донесениями, и чувствовал, как стены этого золотого дворца сжимаются вокруг меня, грозя раздавить грузом неподъемной ответственности.

Я не наивный юнец. Я понимал, что мое восхождение на престол, особенно таким варварским, кровавым путем, не могло вызвать всеобщего ликования. Я ожидал сопротивления. Шепотов за спиной. Даже открытых выступлений недовольных аристократов, лишившихся своих привилегий. Но масштаб происходящего превзошел самые пессимистичные прогнозы.

Мое выступление, транслировавшееся по всей империи, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но осколки этой бомбы летели в непредсказуемых направлениях. Оно не сплотило империю. Оно ее раскололо.

Разумовский, чье лицо все более напоминало восковую маску от постоянного недосыпа и напряжения, ежедневно докладывал сводки.

— В приграничных восточных провинциях, в городах, наиболее пострадавших от набегов мертвяков, вашу речь встретили с энтузиазмом, Ваше Величество. В Глухове и Чернигове народ сам, без всякого приказа, начал громить храмы. Жрецов изгнали, а их богатства… Частично разграбили, частично передали местным властям.

Я кивнул. Это были те, кто на своей шкуре испытал «милость» богов. Они видели, что молитвы не останавливают мертвяков. Мои слова упали на благодатную почву их собственного горького опыта.

— Однако, — голос Разумовского стал суше, — в центральных и южных земледельческих губерниях — в Киеве, в самом сердце Руси, в Курске и Воронеже — реакция противоположная. Тамошние жрецы объявили вас безбожником, лишенным благословения. На площадях собираются тысячи людей с идолами богов. Местные гарнизоны не решаются разгонять толпу. Губернаторы либо поддерживают бунтовщиков, либо бездействуют.

Я сжал кулаки. Хлебные житницы империи. Регионы, меньше всего затронутые войной и потому более консервативные, более привязанные к старому укладу. Они предпочитали верить в уютную ложь, чем в горькую правду.

— Самые тревожные вести с Севера, — продолжал Разумовский, разворачивая карту. — Рязань и Псков… они всегда были немного обособлены. Их боярские советы, опираясь на поддержку местного жречества, фактически объявили о неподчинении «узурпатору и богоборцу». Они прекратили уплату налогов в центральную казну и мобилизовали свои ополчения. Это… это уже пахнет не бунтом, а сепаратизмом.

Гражданская война. Это чудовище, которого я боялся больше, чем османских янычар или циньских «Железных Воронов», начало поднимать свою уродливую голову. Империя, которую я пытался спасти от гниения, начала рваться на части по швам, прошитым веками лживой веры.

И за всем этим, как я был уверен, стояли они. Приспешники богов, те, кого приблизил Шуйский, и кто теперь лишился своей власти и доходов.

И тот, кого они назвали «Хозяином». Невидимый кукловод, дергавший за ниточки. Он использовал религиозный фанатизм как таран, чтобы расколоть страну изнутри, пока внешние враги готовились к удару.

Я чувствовал себя полководцем, который, пытаясь отбить одну атаку, обнаружил, что его лагерь горит, часть солдат перешла на сторону врага, а в тылу вспыхнул мятеж. За что хвататься? С чего начинать? Бросить войска на усмирение мятежных губерний? Но это оголило бы границы, и османы не преминули бы воспользоваться моментом. Оставить бунты без внимания? Тогда пламя сепаратизма может поглотить все.

Головоломка казалась неразрешимой. Мне не хватало людей. Верных, преданных людей, которых можно было бы послать в эти адские точки, чтобы навести порядок не грубой силой, но и не пустыми посулами. Разумовский со своими агентами мог собирать информацию, но не мог управлять целыми провинциями. Старая гвардия… Они были сильны, но их мотивы были отнюдь не альтруистическими.

Именно они, в лице князя Волконского, и пришли ко мне с решением. Вернее, с предложением. Ценой, которую я должен был заплатить за их помощь.

Они вошли в мой кабинет без лишней помпы — Волконский, Орлов, Голицына. Их лица были серьезны, в их глазах читалась та же озабоченность, что и у меня, но под ней — холодный расчет.

— Ваше Величество, — начал Волконский, его глуховатый голос звучал как приговор. — Ситуация критическая. Мятежные губернии — это раковая опухоль. Ее нужно вырезать. Быстро. И мы готовы это сделать.

— Каким образом? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Наши рода сохранили влияние и связи в этих регионах, — вступила княгиня Голицына, ее тонкие пальцы поглаживали жемчужное ожерелье. — У нас есть люди, информация, ресурсы. Мы можем мобилизовать лояльных нам аристократов, оказать давление на колеблющихся, изолировать зачинщиков. Мы можем навести порядок. Но для этого нам нужны… полномочия.

— Какие полномочия? — уточнил я, хотя все уже было ясно.

— Мятежные губернии должны быть отданы нам на кормление, — отчеканил Орлов. Его адмиральская выправка не оставляла сомнений в серьезности намерений. — Наши рода получат там вотчины. С правом самим решать все вопросы — от сбора налогов до назначения губернаторов и вершения суда. Мы станем их полновластными хозяевами. И мы гарантируем вам их лояльность и покой.

Я слушал, и во рту у меня было горько. Они предлагали мне продать душу империи, чтобы спасти ее тело. Я свергал Шуйских, которые превратили империю в свою вотчину. А теперь мне предлагали легитимизировать тот же принцип, только в пользу другой группы аристократов. Я боролся с централизацией власти в руках кучки коррумпированных сановников, а сейчас должен был раздать гигантские куски страны в частные руки.

— Вы понимаете, что это значит? — тихо спросил я. — Вы создадите государства в государстве. Со своими армиями, законами, правилами.

— Мы создадим островки стабильности в море хаоса, — парировал Волконский. — Сильную, вертикальную власть, которая сможет подавить любую смуту. Да, это будет шаг назад от единой централизованной империи. Но это спасет ее от полного распада. Выбор, Ваше Величество, не между плохим и хорошим. Выбор между катастрофой и тяжелым компромиссом.

Они были правы. Черт возьми, они были правы. У меня не было ни времени, ни ресурсов, чтобы самому усмирить пол-империи. Старая гвардия была единственной силой, способной сделать это быстро и эффективно. Но цена…

Я посмотрел на карту. Мятежные губернии были словно язвами на теле государства. Если их не прижечь, зараза расползется.

— Рязань и Псков? — спросил я.

— Орловы имеют там исторические связи и смогут привести их к покорности, — без колебаний ответил Федор Орлов.

— Киев и южные земли? — это уже был вопрос к Волконскому.

— Мой род издревле имел там владения. Мы знаем тамошнюю знать. Мы справимся.

— Центральные губернии? — я перевел взгляд на Голицыну.

— Финансовые рычаги еще никто не отменял, Ваше Величество. Мы перекроем мятежникам доступ к деньгам, и их пыл быстро поостынет.

Они все продумали. Они видели кризис и воспользовались им, чтобы урвать свой кусок. И я… я был вынужден им его отдать.

Я чувствовал вкус пепла на губах. Это была первая крупная победа «Хозяина», даже если он не прикладывал к этому руку. Он сеял хаос, а система, которую я пытался сломать, предлагала свое, прогнившее лекарство. И мне приходилось его глотать.

— Хорошо, — выдохнул я, и это слово далось мне тяжелее, чем приказ о казни Шуйских. — Готовьте указы. Рязань и Псков — в управление роду Орловых. Киев и южные земли — Волконским. Центральные губернии — под опеку Голицыных. Но… — я поднял взгляд, и вложил в него всю сталь, на какую был способен, — это временная мера. На период до стабилизации. Налоги будут поступать в имперскую казну. Имперские законы — действовать. И первое же нарушение, первая же попытка отделиться… И ваши рода разделят участь Шуйских. Ясно?

Они переглянулись. В их глазах читалось удовлетворение. Они получили то, что хотели.

— Вполне, Ваше Величество, — кивнул Волконский. — Мы — слуги империи. Мы восстановим порядок.

Они вышли, оставив меня наедине с моими мыслями и с картой, на которой теперь зияли огромные дыры, отданные в частные руки. Я продал часть империи, чтобы спасти целое. Я пошел на сделку с дьяволом в лице аристократии, чтобы победить другого дьявола — религиозный фанатизм и того, кто стоял за ним. Но это не на долго — дайте мне стабильность хоть на пару лет и я все верну обратно. Шантажировать тигра считая, что он в капкане крайне опрометчиво. Тем более, что этот капкан они сами собирались открыть.

Я подошел к окну. Город затих, но я знал, что за его пределами бушуют страсти. Где-то горят храмы, где-то льется кровь на площадях, а где-то старые аристократы уже строят планы, как обустроить свои новые феодальные владения.

Коронация через две недели. Какой в ней смысл, если я короную не императора единой державы, а верховного сюзерена над лоскутным одеялом полунезависимых уделов? Я начал войну с богами, но проигрывал войну за землю. И самый страшный враг, «Хозяин», все еще оставался в тени, его имя и цели — загадкой.

Я чувствовал, как усталость и горечь разъедают меня изнутри. Но сдаваться было нельзя. Я должен был играть в эту грязную игру. Использовать одних врагов против других. И надеяться, что когда-нибудь у меня хватит сил собрать все эти разрозненные куски обратно в единое целое. Иначе все, что я сделал, все разрушения и пролитая кровь, будут напрасны.