Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 19

Глава 19

Сознание вернулось ко мне тягучим, мучительным наплывом, словно я поднимался со дна глубокого илистого омута. Первым пришло обоняние: едкий запах гари, приправленный сладковатым душком паленой плоти и озона. Потом — боль. Она жила во мне отдельным, изворотливым существом, сжимая виски стальными обручами, сверлящим холодом пронзая плечо, где когти мертвяка пробили одежду, и ноющей тяжестью разливаясь по всем мышцам. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о перенапряжении вчерашней ночи.

Я лежал на спине, мой взгляд блуждал от знакомой люстры на потолке до фрески с изображением битвы драконов.

В обычные дни я находил утешение в этих ярких, яростных красках. Сегодня же они казались насмешкой. Нарисованная битва была далека и безопасна, запечатлена в штукатурке и позолоте. Моя же пахла кровью и смертью и едва не стоила жизни единственному светлому существу в этом проклятом мире.

С тихим стоном я приподнялся на локтях. Комната была залита утренним светом, лучи которого золотили пылинки, все еще танцующие в воздухе после магических потрясений.

Я медленно повернул голову. На столике у кровати стоял кувшин с водой, рядом — смятая тряпка и таз с розоватой, засохшей на дне водой. Кто-то из слуг пытался привести меня в порядок, пока я был без сознания. Мысль об этом вызвала прилив раздражения. Я не желал, чтобы меня видели слабым.

С трудом спустив ноги с кровати, я ощутил холод полированного мрамора под босыми ступнями. Зазевался — и тело пронзила судорога, заставившая схватиться за резную спинку ложа. В глазах потемнело, и на мгновение я вновь увидел это: покои Насти, перевернутые вверх дном взрывной волной, осколки зеркала, похожие на звездный дождь, и Высшего Вампира. Холодное, совершенное в своей неживой красоте лицо. Глаза, полные древней, нечеловеческой скуки и голода. И его слуга, тот самый, что привел его сюда, прямо в сердце моей власти. Слуга, который, поняв, что плен неизбежен, предпочел взорвать себя изнутри, обратив в кровавое месиво и клочья зараженной плоти. Он не оставил нам ничего. Ни тела для опытов, ни души для допроса. Лишь запах тлена и горькое осознание собственного бессилия.

Я прошел в ванную и открыл кран. Ледяная влага обожгла кожу, смывая остатки дремоты и липкий налет кошмара. Вода стекала по шее, за воротник ночной рубахи, в которую меня, видимо, переодели, пока я спал.

Из зеркала на меня смотрел изможденный парень с запавшими, темными глазами и резкими складками у рта. Я — Мстислав Инлинг по прозвищу Дерзкий, Император Российской империи, Гроза Тьмы, страж империи… который постоянно опаздывает.

Это горькое знание съедало меня изнутри вернее любого яда. Вчерашний бой не был проигран. Я отстоял жизнь сестры, отправил вызвавшего тварь обратно в Навь. Но я снова защищался. Снова реагировал. Снова бежал на крик о помощи, как пес на цепь. Так нельзя выиграть войну. Пока мы отбиваем атаки, враг накапливает силы, плетет сети, находит новые щели в нашей обороне. Этот прорыв в самые защищенные покои дворца был не случайностью. Это был расчетливый удар, демонстрация. Послание: «Ваши стены для меня — дым. Ваша защита — ничто».

Я облачился в простые, но качественные одежды — темные штаны, сапоги, мягкую рубаху и длинный кафтан. Пригладил волосы, перевязав их лентой Насти. Этой мой талисман, мое напоминание о той, что жила много веков назад.

Выйдя из покоев, я попал в иной мир. Если обычно утренний дворец был подобен спящему великану, чей ритм жизни размерен и величав, то сейчас он напоминал растревоженный улей. По мраморным галереям сновали гвардейцы в сияющих доспехах, их шаги отдавались гулким, тревожным эхом. Маги в серых и багровых робах, собравшись в кучки, ожесточенно спорили, и от их дискуссий в эфире пробегали мелкие судороги — толчки невидимой силы, заставлявшие вздрагивать магические светильники и звенеть хрустальные подвески люстр.

Воздух был густ от напряжения и страха. Шутка ли — мертвяк, существо из самых мрачных легенд Нави, пробрался сюда, в самое сердце империи, под носом у всех стражей и магов! Это был удар не только по нашей безопасности, но и по гордости. И все это читалось на испуганных, осунувшихся лицах.

Я шел, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на почтительные поклоны и испуганные взгляды. Люди расступались передо мной, как трава перед лезвием косы. Я чувствовал их страх. Не тот благоговейный трепет, что обычно испытывали подданные, а животный, липкий ужас. Они боялись не только случившегося, но и меня. Боялись моего гнева, моего молчания, той бури, что бушевала за внешним спокойствием.

Малая трапезная находилась в восточном крыле дворца. Небольшое помещение с арочными окнами, выходящими в сад. Сегодня и сад, обычно место умиротворения, казался поникшим. Солнечный свет был слишком ярким, слишком нарочитым.

В трапезной стоял гул приглушенных голосов, который мгновенно стих, едва я переступил порог. Несколько придворных, сидевших за столом, замерли с кубками в руках — я вообще должен был завтракать в другом месте. Не знаю, как меня сюда занесло. Дежурный офицер стражи, стоявший у двери, выпрямился так, словно ему в позвоночник вставили стальной прут.

Я молча прошел к высокому креслу во главе стола. Слуги засуетились. Один подал свежий хлеб, другой — кувшин с вином, третий — тарелку с фруктами и холодной дичью. Я кивком отпустил их и принялся за еду. Действия мои были медленными, механическими. Я не чувствовал вкуса пищи. Она была просто топливом, необходимостью для изможденного тела.

Тишина в зале была звенящей, гнетущей. Все присутствующие старались не смотреть в мою сторону, но я чувствовал на себе десятки колких, испуганных взглядов. Они ждали. Ждали слова, приказа, взрыва ярости. Но у меня не было для них ничего. Мои мысли были далеко.

Я мысленно вновь и вновь прокручивал вчерашнюю ночь. Каждый взмах клинка, каждое заклинание. Слова вампира, оброненные им с ледяным презрением. Он не просто напал на Настю, оказавшуюся ближе других. Он целенаправленно пришел за ней. За той, чья кровь, чья душа были ключом к чему-то очень важному для них. Для Хозяина.

Имя это, пустое и всеобъемлющее, жгло мне мозг. Кто он? Некромант, достигший невиданных высот власти? Древнее божество Тьмы, пробудившееся ото сна? Или нечто иное, чему у нас даже названия нет? Он был призраком, тенью за кулисами этой войны. Хозяин не выходил на поле боя, но его присутствие ощущалось в каждом шаге его приспешников. Именно он открывал эти бесчисленные разрывы в Навь, через которые на наш мир выплескивалась нечисть. Пока он на свободе, мы будем вечно бегать, тушить пожары и хоронить своих.

Мне нужна была зацепка. Любая. Пылинка, которую они упустили. Слово, оброненное впустую. След, который не смогли замести.

Я отпил глоток вина. Терпкая влага не принесла облегчения.

Взгляд мой упал на офицера стражи. Молодой еще парень, лицо бледное, глаза бегают. Он был одним из тех, кто первым ворвался в покои Насти после взрыва. А затем прибыл туда, где взорвался тот ублюдок. Он видел то месиво, что осталось от слуги Хозяина.

— Офицер, — мой голос прозвучал хрипло и громко в гробовой тишине.

Тот вздрогнул так, что чуть не выронил алебарду.

— Ваше Величество?

— Тот… кто взорвался. Осматривали место? Было ли что-то? Что-то, что не принадлежало ему?

Офицер замер, на лбу у него выступили капельки пота. Он понимал, что от его ответа может зависеть многое.

— Мы… мы собрали все, что смогли, Ваше Величество. Кусочки… ткани, костей. Все отправлено в Башню Чародеев на анализ. Но… — он заколебался.

— Но? — в моем голосе прозвучала сталь.

— Была одна вещь… Правда, маги сказали, что это ерунда. Не имеет значения.

Я медленно поднялся из-за стола. Стул с грохотом отъехал назад. Весь зал замер.

— Что за вещь? — спросил я, подходя к нему.

Офицер, побледнев еще больше, судорожно порылся в маленьком мешочке у своего пояса и извлек нечто, завернутое в обрывок черной ткани. Дрожащей рукой он развернул сверток.

В его ладони лежал маленький, обгоревший осколок. Он был черным, пористым, похожим на кусочек угля. Но сквозь копоть и нагар угадывался странный, не металлический и не каменный блеск. И форма… она была слишком правильной. Словно часть какого-то механизма или украшения.

Я взял осколок. Он был холодным. Пальцы, державшие его, стыли от ледяного, пронизывающего дыхания Нави.

— Что это? — тихо спросил я.

— Не знаю, Ваше Величество. Нашли вмурованным в каменную стену, в эпицентре прорыва. Как будто… он был внутри нее. Будто вплавился после удара.

Я сжал осколок в кулаке. Холод прожигал ладонь, но вместе с ним в мою грудь ворвалась первая, слабая, но живая искра надежды. Ерунда? Не имеет значения? Именно на таких «мелочах» и строились все великие открытия и все сокрушительные поражения.

Враг был осторожен. Он приказывал своим слугам уничтожать все следы. Но он не учел одного — чудовищной силы взрыва, который не просто разорвал тело, но и высвободил, вышвырнул наружу нечто, что было сокрыто глубоко внутри. Как заноза.

Это была далеко не победа. Даже не зацепка, ведущая прямо к Хозяину. Всего лишь осколок. Но это было хоть что-то. Первый камушек в основании стены, которую я собирался возвести, а потом обрушить на голову своего невидимого врага.

Я повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из трапезной. За спиной я слышал многоголосый вздох облегчения, и тут же возобновившийся, еще более тревожный гул разговоров. Пусть говорят. Пусть боятся.

У меня же теперь была работа. Холодный осколок в моей руке был безмолвен. Но я заставлю его заговорить. Вырву у него все тайны, которые он хранил. И тогда, клянусь своей жизнью и жизнью Насти, я перестану защищаться.

Я начну наступать.

Каменные стены казематов впитывали не только свет, но и звук, и саму надежду. Воздух здесь был словно старым, душным, несущим запах сырости, пыли и вечного холода, который не мог развеять даже самый яростный факел.

Обычно это место наводило на меня тоску, напоминая о бремени власти, о необходимости творить суд и расправу. Но сегодня каждый шаг по отполированному временем и кандалами каменному полу отдавался в моей груди ликующим, мрачным гулом. Здесь, в самой глубокой, самой защищенной клетке томилась моя добыча. Не ответ, пока еще нет, но ключ к нему.

Охранники у тяжелой, окованной магической сталью двери замерли в почтительном, но напряженном ступоре. Их ауры, привыкшие к скучной службе, сейчас колыхались от трепета. Они видели мое лицо. Я не старался скрыть то, что бушевало у меня внутри. Яркий, неистовый холод.

— Открывайте, — прорычал я, и мой голос прозвучал как скрежет замкового механизма.

Засовы, каждый толщиной в мою руку, отъехали с оглушительным лязгом. Дверь бесшумно поползла внутрь, открывая взору картину, ради которой я и пришел сюда.

Клетка была не маленькой, но существо в центре заполняло ее собой, своим извращенным, подавляющим присутствием. Высший Вампир.

Его заточение было произведением искусства, коварным и безжалостным, как и он сам. Бессмысленно было сковывать его обычными цепями. Вокруг него, переливаясь тусклым светом, клубилась и пульсировала магическая сеть, сплетенная не из простых чар, а из самых основ моей собственной силы. Из образов-духов, что были продолжением моей воли.

У его ног, низко положив огромную голову на лапы, лежал Огненный Волк. Шерсть его была не пламенем, а сгустком раскаленного добела эфира, от которого воздух дрожал и плавился. Глухое, непрекращающееся рычание исходило из его груди, обещая испепеляющую ярость при малейшей попытке сдвинуться с места. Это был гнев мой, моя ярость, принявшая форму и ставшая стражем.

Спину и плечи вампира придавливала к каменному полу лапа Земляного Медведя, существа, слепленного из гранита, базальта и самой тяжести. Оно было неподвижно, как скала, и так же неумолимо. Его каменные когти впивались в тленную плоть мертвяка, не разрывая ее, но заключая в тиски абсолютного, подавляющего плена. Это была моя несокрушимость, моя твердыня.

Воздушный Орел, сияющий, как утренняя заря, с крыльями из солнечного света и хрустального ветра, сидел под сводом камеры, не сводя с пленника пронзительных, безжалостных глаз. Каждое перо его было лезвием, готовым пронзить, каждое движение — молнией, готовой испепелить. Он олицетворял мой пронзающий, не знающий пощады разум.

И, наконец, Водная Змея. Тонкая, почти невесомая лента живого, текучего хрусталя, она обвивала шею и конечности вампира, приковывая его дух, а не тело. Ее холод был глубже, чем у льда, он проникал в самую суть нежити, сковывая магию, отравляя саму волю к сопротивлению. Это была моя непреклонная, удушающая воля.

Вампир был зажат в тиски между этими четырьмя воплощениями моей сути. Он не мог пошевелиться. Не мог использовать свои чары. Он мог только быть. И страдать.

Рядом, по углам камеры, замерли трое сильнейших магов из личной охраны дворца. Их руки были подняты в непрерывных заклинательных жестах, взгляды прикованы к пленнику. Они не следили за физическим миром — всеми фибрами души впивались в эфир, выискивая малейшую рябь, малейшую попытку колдовать, сдвинуть магическую сеть. Их лбы покрывала испарина, а пальцы слегка дрожали от напряжения. Уничтожить нежить при первом же подозрительном движении — таков был приказ.

Увидев меня, они вздрогнули, словно нарушив свою концентрацию, и низко склонились.

— Ваше Величество, — их голоса прозвучали почти одновременно, сливаясь в испуганный шепот.

Я медленно прошел мимо них, не удостоив взглядом. Мой взгляд был прикован к тому, кто лежал в центре этой бури силы.

— Отставьте нас, — распорядился я, не повышая голоса.

В воздухе повисло изумленное, тяжелое молчание.

— Но, Ваше Величество… Он крайне опасен… Без нашего контроля… — начал один из магов, седобородый старец с умными, уставшими глазами.

Я повернул к нему голову. Всего лишь голову. Не сказал ни слова. Не нахмурился. Я просто посмотрел. Взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, лишь холодная, всесокрушающая мощь Огненного Волка и неумолимая тяжесть Земляного Медведя.

Возражение застряло у старика в горле. Он побледнел, сглотнул и, кивнув своим товарищам, быстрыми шагами направился к выходу. Двое других последовали за ним, не поднимая глаз. Дверь за ними захлопнулась, и щелчок замков прозвучал как приговор.

Мы остались одни. Я, мои духи и он.

Я подошел ближе. Магическая сеть отозвалась на мое приближение едва заметным свечением. Духи не проявили ни малейшего признака внимания — они были частью меня, и мое присутствие было для них естественным, как дыхание.

Вампир лежал ничком, пригвожденный к полу. Его изысканные темные одежды были порваны и опалены. Иссиня-черные волосы растрепались, закрывая часть лица. Но тот единственный глаз, что был виден, смотрел на меня. В нем не было ни боли, ни страха, ни даже злобы. Лишь все та же ледяная, древняя скука и бездонная, инопланетная ненависть.

— Поговорим? — тихо произнес я, присаживаясь на корточки напротив него.

Мой голос был спокоен, почти ласков. Я не ждал ответа. Медленно, с наслаждением растягивая момент, поднял руку. Воздух вокруг моих пальцев сгустился, завихрился, и я вылепил из него щит. Не простой барьер, а сильнейший щит Света, который я когда-либо создавал. Он возник не стеной, а сферой, заключив в себе камеру, вампира, меня и моих духов. Теперь здесь, внутри, царил только я. Ни одна молекула воздуха, ни капля магической энергии не могли просочиться наружу. И ничто не могло проникнуть внутрь. Мы были в идеальном, абсолютном вакууме моей воли.

Затем я открыл ладонь. Из эфира, что клокотал вокруг Огненного Волка, вытянул тонкую, длинную иглу. Она была слеплена из сжатого, раскаленного до немыслимой температуры магического вещества и светилась ослепительным белым светом. От ее жара плавился камень у моих ног.

— А это, — сказал я, и в моем голосе впервые прорвалась та ярость, что клокотала во мне с той самой ночи, — чтобы ты был посговорчивей.

Я не стал целиться в сердце или в мозг. Это было бы слишком милостиво, слишком символично. Мне была нужна не его смерть, а его боль. Его унижение. Его слом.

Я медленно, с невероятной точностью, воткнул иглу сжатого эфира ему в глаз.

Не было хруста. Лишь шипящий звук, словно раскаленное железо опустили в воду. И… вой. Не крик, не стон. Именно вой. Долгий, пронзительный, полный такой агонии, что, кажется, его могло издать лишь существо, познавшее за тысячелетия своей жизни все грани боли и теперь открывшее для себя новую, доселе невиданную. Вой, в котором была не просто физическая мука, но и осквернение. Насилие над самой его сущностью, над его бессмертным, презирающим все тленным телом.

Звук этот отдался в моей груди, наполнил ее, затопив собой всю накопившуюся горечь, все чувство вины, всю ярость от бесконечного опоздания. Он был густым, темным, сладким. Бальзам для моего израненного, истерзанного сердца.

Вой стих, перейдя в прерывистое, хриплое дыхание. Дымок поднимался от обуглившейся глазницы. Запах паленой плоти стал еще острее.

Я вытащил иглу. Она все так же светилась, чистая и холодная в своей белизне.

— Продолжим, — мягко сказал я, глядя на его искаженное гримасой нечеловеческого страдания лицо. И в глубине уцелевшего глаза я наконец-то увидел нечто иное, помимо скуки и ненависти. Я увидел искру. Искру животного, примитивного ужаса.

И это было только начало.