Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 8

Глава 8

Несколько дней. Срок, ничтожный для истории, но для меня он растянулся в бесконечную череду ночей без сна, сводок, пропитанных кровью и страхом, и тихих, ядовитых разговоров за плотно закрытыми дверями. Империя корчилась в судорогах, которые я сам и вызвал.

Чистки, инициированные мной, превратились в саморазвивающуюся бурю. Приказ Тайных Дел под руководством Разумовского работал с пугающей, машинной эффективностью. Те самые досье, что годами копились в их архивах как инструмент шантажа и контроля, теперь стали обвинительными актами. Аристократов, генералов, губернаторов — всех, кто слишком жадно набивал карманы при Шуйских, — выдергивали из их позолоченных гнезд. Одних — по санкции суда, других — по упрощенной процедуре, силами все тех же агентов Приказа.

Дворец превратился в осажденную крепость. Не иссякающий поток делегаций, слезных писем, гневных ультиматумов.

«Самоуправство! Беззаконие!» — кричали они мне в лицо, заламывая руки. Их возмущение было столь же искренним, сколь и лицемерным. Их беспокоило не нарушение закона, а то, что закон вдруг обратился против них самих.

Я выслушивал их, стоя у окна в своем кабинете, глядя на плац, где тренировались гвардейцы. Я не спорил. Не оправдывался. Я просто смотрел, и мое молчание было страшнее любых угроз. Они уходили, бледные, с трясущимися подбородками, чтобы присоединиться к общему хору негодования.

И этот хор становился все громче. Шепот в салонах перерастал в открытый ропот в Придворном совете. Мне докладывали о тайных сходках, о заговорах, зреющих, как нарывы. Империи, и без того шаткой, грозила новая беда — бунт знати. Мне нужно было найти противовес. И он нашелся там, где я изначально не думал искать.

Их называли «Старой Гвардией». Не в смысле воинской доблести, а по древности родов, чьи корни уходили в эпоху первых императоров. При Шуйских их оттеснили от кормила власти, лишили множества привилегий, загнали в политическое подполье. Они ненавидели клан Шуйских лютой, родовой ненавистью, передававшейся по наследству. И теперь они наблюдали за моей чисткой со смешанным чувством страха и злорадства.

Я вызвал их к себе. Не в тронный зал для публичной аудиенции, а в малый, закрытый кабинет. Их было пятеро. Седые, как лунь, патриархи, чьи лица были испещрены морщинами, хранившими тайны сотен лет интриг.

Князь Дмитрий Волконский, чей род по древности мог поспорить с нашим. Граф Федор Орлов, потомок легендарных адмиралов. Княгиня Ирина Голицына, вдова, в руках которой оставались нити финансовой паутины, не уступавшей сети Шуйских. Барон Карл фон Клюгенау, представитель остзейского дворянства, чья преданность империи была непоколебима, но чью честь Шуйские не раз топтали. И старый граф Алексей Курбский, чей сын погиб при загадочных обстоятельствах во время расследования злоупотреблений в армейских поставках.

Они вошли с холодным достоинством, не кланяясь, лишь склонив головы. Их глаза, выцветшие от времени, но все еще острые, изучали меня с безжалостной проницательностью.

— Ваше Величество, — начал Волконский, его голос был глуховат, но тверд. — Вы оказали нам честь. Говорите, мы слушаем.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Шуйские пали. Их клика разгромлена. Но их место пытаются занять другие. Мелкие, жадные, крикливые. Они поднимают вой, мешая мне управлять Империей. Мешая мне готовиться к войне.

— Войне? — приподнял седую бровь Орлов.

— Разведка доносит: на юге османы стягивают флот и янычарские корпуса. На востоке циньцы проводят мобилизацию, их лазутчики все чаще пересекают границу. Они учуяли слабость. Они думают, что Империя, раздираемая внутренними дрязгами, — легкая добыча. И я не говорю, про участившиеся разрывы Нави.

Я прошелся по кабинету, глядя на их невозмутимые лица.

— Мне нужен порядок. Внутренний порядок. Чтобы я мог сосредоточиться на врагах внешних. Вы были отстранены от власти несправедливо. Шуйские вас боялись. А я… я предлагаю вам вернуться.

В воздухе повисла тишина, густая и звенящая.

— На каких условиях? — спросила княгиня Голицына, ее тонкие пальцы перебирали жемчужные четки.

— На моих, — отрезал я. — Вы получаете обратно свои места в Тайном совете, руководство ключевыми министерствами. Вы используете свое влияние, чтобы усмирить эту… свору, — я кивнул в сторону двери, за которой бушевал «хор негодования». — Вы наводите порядок в аристократической среде. По-старому. Тихо, без шума. Но…

Я остановился и посмотрел на каждого по очереди.

— Никаких вчерашних игр. Налоги платятся исправно. Указы исполняются беспрекословно. Армия и казна — вне ваших сфер влияния. Попробуете повторить путь Шуйских — закончите так же. Или еще хуже. Потому что у меня меньше сентиментальности, чем у них было.

Они переглянулись. Между ними прошел безмолвный диалог, понятный лишь им, людям, связанным десятилетиями общей борьбы и вражды.

— Шуйские осквернили саму идею аристократии, превратив ее в банальное воровство, — медленно проговорил граф Курбский. Его голос дрожал от давней, неутоленной боли. — Мы служили Империи, когда их предки пасли овец. Мы готовы служить ей снова. Под началом сильного лидера.

— Дисциплина и порядок — основа могущества, — добавил фон Клюгенау. — Мы понимаем это лучше, чем эти выскочки.

Договор был заключен. Без рукопожатий, без клятв. Просто взаимное понимание выгоды и рисков. Они ушли из моего кабинета с тем же холодным достоинством, но я видел в их глазах удовлетворение хищников, вернувших себе охотничьи угодья.

Их воздействие было мгновенным и ошеломляющим. Поднявшийся было вой аристократии резко утих. Не потому, что все вдруг прониклись сознательностью, а потому, что к буянам стали приходить «гости» — старые, уважаемые слуги из домов Волконских или Орловых, которые наедине, за бокалом вина, объясняли, как устроен мир. Кому-то — мягко. Кому-то — не очень. Они знали, что делать. Они умели заткнуть крикунов. Сила традиции, авторитета и страха перед этими патриархами оказалась куда действеннее моих агентов с их досье.

В империи воцарилось хрупкое, зыбкое затишье. Но это было затишье перед бурей.

Разумовский, докладывая об успехах, однажды обмолвился в конце:

— Есть кое-что еще, Ваше Величество. Касательно бывшего регента. Информация… интересная. Но, полагаю, не срочная.

Я отмахнулся. Василий Шуйский, находящийся в подвалах Приказа, мог подождать. Сейчас он был обезвреженной змеей, чей яд уже не страшен. Гораздо страшнее были отчеты, ложившиеся на мой стол с южных и восточных границ.

Карты, разложенные на столе, пестрели алыми значками. Эскадры османских галер у берегов Крыма. Конные орды циньцев, выходящие на рубежи реки Хара-Мурэн. Воздух, который я вдыхал, пропитываясь запахом старого пергамента и ладана, теперь начал пахнуть иначе. Пахнуть порохом, дымом пожарищ и далекой, но неотвратимой войной.

Я подошел к окну. Город жил своей жизнью, не ведая о тучах, сгущающихся на горизонте. Я спас его от внутреннего гниения, применив прижигание каленым железом. Но теперь наступала новая угроза. И чтобы встретить ее, мне нужно было быть не только хирургом, но и полководцем. Нужно было залатать дыры в армии, пополнить опустевшую казну, сплотить разобщенные элиты.

Я повернулся к столу и снова погрузился в изучение донесений. Отзвуки недавних чисток еще витали в воздухе, но они уже казались далеким эхом. Впереди была война. И каждый прожитый день приближал ее неизбежный, стальной скрежет.

Тишина в кабинете после бури последних дней была обманчивой. Она не была пустой — она была густой, насыщенной смыслом, как воздух перед грозой. На столе лежали сводки от Разумовского: чистки шли своим чередом, «Старая Гвардия» уверенно брала бразды правления в свои цепкие руки, ропот аристократии стихал, превращаясь в подобострастный шепот. Внешне все было под контролем. Но именно эта внешняя упорядоченность и настораживала. Как будто империя, эта гигантская, неуклюжая машина, наконец-то смазанная и отлаженная, замерла в ожидании какой-то новой, неведомой команды.

И в эту звенящую тишину, как всегда, бесшумно вошла Вега. Не постучав. Она обладала этим своим, неотъемлемым правом входить в мое пространство без спроса. Право, дарованное не титулом, а чем-то большим.

Она была в своем обычном, простом платье, но сегодня в ее позе чувствовалась особая, деловая собранность. В руках у нее была небольшая папка.

— Мстислав, — кивнула она, подходя к столу. Ее глаза, темные и глубокие, как ночное небо, изучали мое лицо, считывая усталость и напряжение. — Доклад по «Старой Гвардии». Всех, кого мы обсуждали, удалось найти и… склонить к сотрудничеству.

Она положила свиток передо мной. Я не стал его разворачивать. Я и так знал, что там. Имена, биографии, рычаги влияния, данные ею, Вегой, которая, как тень, прошлась по самым темным закоулкам аристократических интриг и вытащила оттуда на свет тех, кого боялся и ненавидел сам Шуйский. А так же самое главное — компромат. Быть у власти и не замараться невозможно, как невозможно им слишком сильно доверять. Если старая аристократия решит, что я им не очень-то и нужен на троне, мне найдется, чем их прижать.

— Спасибо, Вега, — сказал я, и в моем голосе прозвучала не простая благодарность, а глубокая, искренняя признательность. — Ты проделала блестящую работу. Ты нашла мне не просто союзников. Ты нашла противовес. И тем самым, возможно, спасла империю от гражданской войны.

Она слегка пожала плечами, но в уголках ее губ дрогнула тень улыбки.

— Я просто сделала то, что должна была. Они ненавидели Шуйских. Им нужен был сильный лидер. Ты им его предоставил. Я лишь… навела мосты.

— Не скромничай, — я откинулся в кресле, снова глядя на нее.

Эта женщина была для меня загадкой. Сильный маг, не искавшая ни славы, ни богатства. Живущая по своим, непонятным мне законам, но чья преданность была абсолютной.

— Мосты, которые ты навела, крепче стальных канатов. И теперь у меня к тебе новое предложение. Более серьезное.

Она насторожилась, ее взгляд стал еще более внимательным.

— Я слушаю.

— Пост начальника Императорской Службы Охраны вакантен, — сказал я прямо. — Лев Шуйский отстранен. Доверять эту должность кому-то из его людей или из «Старой Гвардии» — безумие. Доверять ее Разумовскому — нарушить хрупкий баланс сил. Я предлагаю эту должность тебе.

Вега замерла. Я видел, как в ее глазах мелькнуло удивление, затем — быстрая оценка рисков и возможностей, и наконец — сомнение.

— Мстислав… я не администратор. Я не придворная. Я — маг. Одиночка. Управлять целой службой… это не мое.

— Я знаю, кто ты, — перебил я ее. Я встал и обошел стол, чтобы стоять с ней на одном уровне. — И именно поэтому я прошу тебя об этом. Мне нужен не бюрократ. Мне нужен человек, который будет охранять не протоколы, а жизни. Мою жизнь. И… — я кивнул в сторону дивана у камина, где, уткнувшись в книгу, сидела Настя, — жизнь моей сестры.

В этот момент Настя подняла голову. Она слышала наш разговор. Ее глаза, такие же живые и умные, как у брата, перебегали с меня на Вегу.

— Я не могу доверить нашу безопасность никому другому, Вега, — тихо, но очень четко проговорил я. — Ты сильнейший маг, которого я знаю. Ты видишь то, что не видят другие. Ты чувствуешь угрозу, прежде чем она материализуется. И я знаю, что ты не предашь. Ни за какие сокровища мира.

Вега молчала, глядя куда-то в пространство перед собой. Я видел, как в ней борются привычка к одиночеству и понимание огромной ответственности.

— Ну пожа-а-алуйста, тетя Вега! — вдруг встряла Настя, откладывая книгу и подбегая к нам. Она взяла Вегу за руку и смотрела на нее умоляющими глазами. — А то эти все в мундирах ходят хмурые, как на подбор. С тобой хоть веселее будет! И я тебе доверяю!

Вега посмотрела на хрупкую девушку, на ее доверчивое лицо, и что-то в ее строгом выражении смягчилось. Она потянулась и легонько тронула прядь волос Насти.

— Хитрецы вы оба, — тихо сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала теплая, почти нежная нотка. — Один давит на ответственность, другая — на жалость. Ладно. Хорошо. Я согласна.

Я почувствовал, как с моих плеч спадает еще один груз. Огромный, невидимый, но давивший все эти дни.

— Спасибо, — снова сказал я, и на этот раз это слово значило еще больше.

— Ура! — обрадовалась Настя и тут же, сменив тему, потянула меня за рукав. — Братик, ты же обещал! Сегодня тот самый день! Каникулы заканчиваются, а мы так ни разу и не сходили!

Я улыбнулся. Я и правда обещал сводить ее в Парк Аттракционов, что раскинулся на берегу реки в Старом Городе. Место, где стирались сословные различия и где даже императорская сестра могла на время стать просто девочкой.

— Помню, помню, — рассмеялся я. — Собирайся. Позови Веронику. И Лишку тоже. Пусть идет с нами — вам втроем будет веселее.

Настя с визгом бросилась исполнять поручение. Через несколько минут в кабинет, слегка запыхавшись, вошла Вероника, а за ней — Арина, которая, видимо, как раз заглянула ко мне с очередным донесением с улицы.

— А мы куда? — сразу спросила Арина, уловив оживление в воздухе.

— Гулять, — сказал я. — Все вместе. В парк. Без свит, без охраны. Как простые люди.

Арина всплеснула руками.

— Да ты с ума сошел! В твоем положении!

— В моем положении иногда нужно вспоминать, ради кого все это затевалось, — парировал я. — К тому же, с нами будет новый начальник Императорской Охраны, — я кивнул на Вегу. — Лучшей защиты мне не нужно.

Арина покачала головой, но в ее глазах блеснул азарт. Идея неформальной вылазки пришлась ей по душе.

Час спустя наша небольшая компания выходила из потайных ворот дворца, ведущих в узкий, безлюдный переулок. С помощью все той же телолепки я и Настя слегка изменили внешность. Я стал еще одним ничем не примечательным горожанином, Настя — его живой, непоседливой дочерью. Вега и Арина ограничились тем, что накинули простые плащи с капюшонами. Лишке вообще не в первый раз отыгрывать мою дочь — да что там, я к ней так и относился. Вероника, держась за руку Насти, смотрела на все широко раскрытыми глазами — для нее, выросшей в отдалении от дворца, вот так вот проводить время с правителями империи было в новинку. Она ж прекрасно помнила, кем я был, и теперь видела, кем стал.

— А помнишь, как ты меня называла тупым и древним? — потрепал я ее по голове, чтобы чуть расслабилась.

— А ты обещал меня отшлепать по попе. Извращенец, — показала она мне язык, ловко уйдя от заслуженной порки за оскорбление моего величества, спрятавшись за Вегой.

— Раз обещал, значит, сделаю. Слово императора, оно такое — надо держать.

— Вот женишься, тогда и будешь шлепать сколько хочешь. А пока нельзя.

— Ага. Ладно. Вот подрастешь, и мы вернемся к этому вопросу, — подмигнул ей я.

— Договорились. И давайте ускоряться. День короткий, а надо еще столько успеть! — нетерпеливо подпрыгнула она…

Мы влились в пеструю, шумную толпу, направляющуюся к парку. Воздух был наполнен запахом жареных каштанов, сладкой ваты и свежего речного ветерка. Настя, Лишка и Вероника, забыв обо всем на свете, тащили нас от одного аттракциона к другому. Они хотели распробовать их все. Мы катались на гигантском колесе обозрения, с которого весь город был как на ладони — и золотые купола цитадели, и серые крыши Нижнего Города. Мы смеялись, кричали от восторга на крутых виражах «Летучего корабля». Лишка, к своему стыду, слегка позеленела после этого, чем вызвала хохот у подруг.

Я смотрел на них — на Настю, с сияющими от счастья глазами, на Веронику, которая впервые за долгое время смеялась так свободно, на Арину, с азартом выигравшую в тире плюшевого медведя и вручившую его Веронике. Я смотрел на Вегу, которая, отбросив свою обычную сдержанность, улыбалась, глядя на этот беспорядок.

В этот момент, среди криков продавцов, музыки шарманок и всеобщего веселья, я не был Императором. Я был просто человеком. Старшим братом, другом. И это ощущение было таким же опьяняющим, как и самая большая власть. Оно напоминало, что где-то под грузом короны, интриг и предстоящей войны все еще бьется обычное человеческое сердце. И его тоже нужно беречь.

Мы просидели на берегу реки до самого вечера, запуская в небо купленного воздушного змея и слушая, как над парком разносятся радостные крики. Завтра снова начнутся уроки, доклады, совещания. Завтра снова придется надеть маску правителя. Но этот день, этот вечер, этот простой смех под летящим в багровом закате воздушным змеем — он останется со мной. Как самый ценный трофей. Как напоминание о том, за что стоит сражаться…