Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 10

Глава 10

Ярость, которую я сдерживал все эти недели, все эти годы, вырвалась наружу. Она была слепой, всесокрушающей. Я не видел ничего, кроме красного тумана. Я зарычал, и этот звук был подобен раскату грома. Волна чистой, неконтролируемой энергии вырвалась из меня и ударила в стены камеры. Каменные блоки затрещали, поползли трещины. Потолок осыпался градом пыли и мелких осколков.

Я увидел Разумовского, прижавшегося к стене, его лицо было искажено гримасой ужаса. Моя ярость, моя магия, не направленная ни на что, била по нему, грозя раздавить, испепелить. Он оказался просто ближайшей мишенью.

Но в последний миг я сумел обуздать бушующую внутри бурю. С силой вжал пальцы в свои виски, заставляя себя дышать. Волна отступила, оставив после себя гулкую тишину и разруху в камере.

Я стоял, тяжело дыша, глядя на пустые стулья. Шуйские сдохли — туда им и дорога…

— С Шуйскими покончено. Всех причастных под суд — и казнь. Что до остальных — герб изломать, звания аристократа лишить, сослать на восточные рубежи. Пусть кровью искупают вину. И вообще, пройдитесь по всем — казнокрадства и разбоя я не потерплю. Время заигрываний прошло. Беспредела в империи я не допущу.

Отдав приказ Разумовскому, я покинул Приказ Тайных Дел и поехал на машине во дворец. Меня ждал доклад нашего Министерства иностранных дел о ситуации в мире. Хотелось уже конкретно понять, с кем мы дружим, а с кем на ножах…

Воздух в машине был густым и неподвижным, пахшим дорогой кожей, полировкой и слабым, едва уловимым ароматом моей собственной ярости, что все еще выжигала нутро. Я смотрел в тонированное стекло, но видел не проплывающие улицы столицы, а два пустых стула в подвале Приказа и черное, беззвучное пламя, пожирающее моих врагов, прежде чем они успели назвать имя настоящего врага.

«Хозяин».

Слово отдавалось в висках тупой, навязчивой болью. Тварь, что устроила нападение на особняк Темирязьевых. Которая натравила на меня банду и хотела подчинить меня себе. Из всех примет — знак перевернутой птичьей лапы на руке. Тот, кто повелевает мертвыми в мире живых, и мой личный враг, что подобно морской твари следит за поверхностью, сам оставаясь в глубине. Шуйские были лишь его щупальцами. Щупальцами, которые я отрубил. Но голова спрута оставалась где-то в тени, и ее нужно было найти, пока она не вонзила в меня новые.

Но сейчас нужно было переключиться. Одна битва выиграна, но война — за выживание Империи — только начиналась. И следующее сражение предстояло провести не в подвалах, а на карте мира.

Машина плавно замерла у парадного подъезда дворца. Я вышел, и мои шаги по мрамору были быстрыми и твердыми. Стража приветственно щелкала каблуками. Придворные, столпившиеся в вестибюле, замирали в почтительных поклонах, но я проходил мимо, не замечая их. У меня не было времени на церемонии.

Мой кабинет встретил меня знакомым строгим порядком. На огромном столе уже лежала свежая папка с гербом Министерства иностранных дел. Рядом с ней, у окна, стоял князь Георгий Владимирович Оболенский. Он выглядел безупречно, впрочем, как и всегда: темный, идеально сидящий сюртук, седая бородка, завитая щипцами, поза, выражающая спокойную уверенность. Но в его глазах, обычно холодных и надменных, я уловил тень тревоги.

— Ваше Величество, — он склонил голову. — Благодарю, что нашли время.

— Время — роскошь, которой у нас нет, князь, — отрезал я, подходя к столу и опускаясь в кресло. — Докладывайте. Что творится за нашими пределами? Кто наши друзья? А главное — кто наши враги?

Оболенский кивнул, приняв обозначенный мной деловой тон. Он развернул большую карту мира, натянутую на деревянный подрамник. Континенты, моря, границы империй — все было вычерчено тонкими линиями и подкрашено акварелью. Наша Империя лежала в центре, огромная, как спящий медведь, но с ощетинившимися границами.

— Начнем с соседей, Ваше Величество, — начал он, указывая тонким, ухоженным пальцем на запад. — Королевство Альбания. Формально — наш союзник. Священный союз был заключен сто лет назад против общего врага — Османского Халифата. Фактически… — он слегка поморщился, — союз одряхлел. Альбанцы видят нашу внутреннюю смуту и занимают выжидательную позицию. Их король, Людовик XVI, стар и болен. Реальная власть у военной партии, которая мечтает о реванше за прошлые поражения и смотрит на наши приморские провинции с большим интересом. Они усиливают флот в приграничных водах. Друг? Скорее, нейтрал, который при первом же нашем ослаблении превратится в падальщика.

Я кивнул. Ожидаемо. Сильные мира сего всегда кружатся вокруг ослабевшего гиганта.

— Что им нужно?

— Гарантии. Или демонстрация силы. Они хотят видеть, что новый Император так же тверд, как и прежние. Пока они сомневаются. Следят за чистками. Их посол постоянно намекает на желательность моего визита в их столицу для «укрепления уз дружбы».

— Пусть потомятся, — буркнул я. — Продолжайте.

Палец Оболенского переместился на юг.

— Османский Халифат. Вот наш исторический и непримиримый враг. Пока мы разбирались с Шуйскими, их султан, Селим Грозный, не терял времени даром. Наши разведданные единодушны: по всей границе, от Черного моря до пустынь Арамеи, идут интенсивные приготовления. Строятся склады, ремонтируются дороги, стягиваются регулярные янычарские корпуса и иррегулярные конные орды. Их проповедники в мечетях уже называют вас «безбожным узурпатором» и призывают к джихаду. Война, Ваше Величество, не просто вероятна. Она неизбежна. Вопрос лишь в том, когда они решат нанести удар.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Старый, знакомый противник. Жестокий, фанатичный, но предсказуемый.

— Силы?

— Превышают наши приграничные контингенты как минимум втрое. Их флот господствует в южных морях. Наша надежда на крепости и на то, что мы успеем перебросить войска с запада и из глубины страны. Но… — Оболенский сделал паузу, — с востоком есть проблемы.

Его палец пополз дальше, к бескрайним степям и горным хребтам.

— Империя Цинь. Загадочная, закрытая, древняя. Тысячелетия мы существовали с ними в состоянии хрупкого нейтралитета, перемежаемого мелкими пограничными стычками. Но в последние месяцы… что-то изменилось. Их император, Небесный Сын, сменил риторику. Раньше они называли нас «западными варварами». Теперь — «больными варварами». Их лазутчики активизировались. Их дипломатия стала вызывающе грубой. Они отозвали своего посла «для консультаций» без объяснения причин. И, что самое тревожное, наши соглядатаи сообщают о перемещении к границе их элитных частей — «Железных Воронов». Они видят нашу уязвимость и, возможно, решили, что пришло время расширить свои владения за наш счет.

Вот оно. Наихудший сценарий. Война на два фронта. С юга — османы, с востока — циньцы. Империя, истекающая кровью от внутренних ран, зажатая между двумя молотами.

— Есть ли у нас союзники против Цинь? — спросил я, уже зная ответ.

— Формально — да. Княжества Центральной Азии, буферные государства. Но они слабы и напуганы. При первом же натиске Цинь они капитулируют или перейдут на их сторону. По сути, нам рассчитывать не на кого.

Я встал и подошел к карте. Я смотрел на эти огромные пространства, которые теперь были моей ответственностью. Медведь, на которого с двух сторон готовились наброситься голодные волки.

— Альбания, — проговорил я, думая вслух. — Они не наши друзья, но они прагматики. Они не станут воевать с нами, если увидят, что мы сильны. Но они с радостью вцепятся нам в горло, если мы окажемся в тисках у османов и циньцев. Им выгодно наше ослабление, но не полное уничтожение. На месте османской орды они предпочли бы видеть нас.

— Совершенно верно, — кивнул Оболенский. — Идеальный исход с их точки зрения — чтобы мы и османы истощили друг друга, а они подобрали остатки.

— Значит, нам нужно сделать их нашими… временными попутчиками, — сказал я. — Нам нужно убедить их, что война с османами — это и их война. Или, по крайней мере, что помогать нам гораздо выгоднее, чем наблюдать со стороны.

— Как вы предлагаете это сделать? — спокойно спросил Оболенский.

— Торговля. Доступ к нашим портам на выгодных условиях. Совместные маневры флота. И… намек на то, что в случае нашего падения, османы следующей зимой будут пить свой кофе уже в их горных долинах. Подготовьте предложения. И пригласите их посла. Я с ним поговорю.

— Слушаюсь. А что с Цинь?

— С Цинь все сложнее, — я провел рукой по восточной границе. — Они не прагматики, как альбанцы. Они верят в свою божественную миссию. Их не купишь торговыми преференциями. Их можно остановить только силой. Или… страхом.

Я повернулся к Оболенскому.

— У вас есть свои люди в их столице? Хорошие люди?

— Есть, — без колебаний ответил князь. — Но проникновение в их двор крайне затруднено.

— Найдите способ передать им послание. От меня лично. Скажите, что новый Император знает об их «Железных Воронах». И что у меня есть свои вороны. Более черные и более голодные. И если они тронутся с места, я не стану обороняться. Я сожгу их шелковые дороги дотла. Я отравлю их реки. Я нашлю чуму на их стада. Я превращу их цветущие долины в выжженную пустыню. Пусть они решат, стоит ли им пробовать на зуб «больного варвара», у которого еще остались острые клыки.

Оболенский смотрел на меня с нескрываемым изумлением. Это была дипломатия с позиции грубой силы и отчаяния. Но в данной ситуации иного выхода не было.

— Это… весьма рискованная риторика, Ваше Величество. Это может спровоцировать их на немедленный удар.

— Они и так уже спровоцированы! — голос мой прозвучал резко. — Они видят нашу слабость. Я должен показать им, что слабость — это иллюзия. Что за ней скрывается ярость. Сделайте это.

Оболенский молча кивнул, делая пометку в своем блокноте.

— Османы… — я снова посмотрел на юг. — С ними все ясно. Генерал Громов уже готовит планы обороны. Им мы ответим сталью и огнем. Никакой дипломатии. Только война.

Я чувствовал тяжесть каждого решения. Каждое слово, каждое распоряжение могло стоить тысяч жизней. Но бездействие стоило бы миллионов.

— Есть еще один игрок, Ваше Величество, — тихо сказал Оболенский. — Не государство, но сила, сравнимая с ним. Храм Богов. После вашего… конфликта с Первожрецом их позиция стала откровенно враждебной. Они рассылают послания ко всем дворам, объявляя вашу власть незаконной и неблагословенной. Они призывают верных «восстать против еретика». Это подрывает наш авторитет внутри страны и за рубежом.

— С храмами я разберусь позже, — холодно сказал я. — Сначала нужно обеспечить безопасность границ. Безземельные бароны и голодные крестьяне не сложат оружие, если жрецы скажут им, что я «еретик». И если у них будет еда и земля, им будет плевать на проклятия Аркадия.

Я снова сел за стол, чувствуя чудовищную усталость.

— Ваша задача, князь, — удержать Альбанию от удара в спину. Запугать Цинь. И представить нашу борьбу с османами как общецивилизационную. Мы — щит против орд Халифата. Пусть весь мир это знает. И следите за западом — уверен, что они сразу полезут, если почувствуют нашу слабость.

— Постараюсь, Ваше Величество, — Оболенский склонился в почтительном поклоне и направился к выходу.

Я остался один. Карта мира лежала передо мной, безмолвная и грозная. Враги окружали нас. Но теперь у меня был план. Хрупкий, рискованный, построенный на блефе и ярости, но план.

Я подошел к окну. Город жил своей жизнью. Люди не знали, что над их головами сгущаются тучи, что решается их судьба. Они верили в своего Императора. И я должен был оправдать их веру. Во что бы то ни стало.

Впереди была дипломатическая битва, не менее жестокая, чем сражение на поле боя. И мне предстояло вести ее одновременно на нескольких фронтах. С Альбанией — игрой в интересы. С Цинь — игрой в страх. С османами — игрой на выживание.

И где-то там, в тени, за всеми ними, скрывался тот, кого Шуйские назвали «Хозяином». Но сначала нужно было спасти Империю. А уж потом найти и стереть в пыль того, кто пытался ее уничтожить…

— Стой спокойно и прими наказание с гордостью истинной аристократки! — орал я, догоняя Настю. Я был быстрей, но дворец она знала лучше меня и всегда успевала ускользнуть в последний момент.

— Нет! НИ ЗА ЧТО! И ни-ког-да! — тяжело дышала она, заскакивая в неприметную нишу — стена уходит в сторону, и вот она скрывается в открывшемся проходе. — Не для тебя моя розочка цвела!!!

— Меня твоя розочка не интересует. Скорей, грядка, — воинственно взмахнул я ремнем, заскочив в тайный ход вслед за ней.

— Грядка тоже…

Старый доспех рухнул, перекрывая мне путь. Пока я его убирал, она чуть оторвалась.

— И вообще, бить детей нельзя!!! А тем более императриц.

— А ты не ребенок, ты ходячее бедствие!!! И вообще, сиськи выросли, значит, можно бить.

— Твоя логика ужасна, и я не вижу связи!!! Ты пошляк и извращенец!!!

— За это ты получишь на пять ударов больше!

Мои пальцы цапнули пустоту — эта хитрюга сумела в последний момент свернуть за угол, а я, не рассчитав скорость, врезался в стену. Настроения это мне, как вы понимаете, ни разу не добавило, а вот злости стало хоть отбавляй.

Вы спросите, а что такого она сделала, что я из нежно любящего брата превратился в разъяренного воспитателя? Да просто все — пока я, значит, занимался делами государственными, она, как-то сговорившись с Вегой, — с той еще разговор будет особый — прихватила двадцать гвардейцев, из которых трое были магами второй ступени, и двух моих духов (ее телохранителей), отправилась в поместье Шуйских, что уже собирались съезжать. Месть — она такая, ага.

Я-то был не в курсе всего, однако Настя за моей спиной развила бурную деятельность. Как оказалось, у нее были личные враги, которые долго отравляли ей жизнь. И вот пришло время расплаты. Какая-то там служанка была удостоена двадцати плетей, лишена имущества и выслана за пределы империи без права возвращения. Остальные отделались все теми же плетьми и увольнением, без права проживать в столице. Но самое сладкое она оставила напоследок.

Заявившись к Шуйским, она потребовала, чтобы пред ее ясны очи явился Алексей. И пока тот трясся как заяц, с елейной улыбкой предложила лично покормить своего несостоявшегося жениха. И подготовилась же, зараза такая! Полная пятилитровая кастрюля холодной, соленой манной каши была торжественно водружена на стол — золотая ложка к ней прилагалась. Алексей попробовал посопротивляться, понимая, что если он все съест, то может помереть, но нож одного из магов, приставленный к его горлу, заставил его сразу проголодаться.В общем, он ел, рыдал, молил о прощении, опять ел, кашлял, имитировал обморок, опять ел… Управился где-то часа за полтора.

Но и этого ей показалось мало — после столь сытного обеда она заставила Шуйского-младшего отжиматься, чтобы показать своей невесте силушку богатырскую. Не меньше десяти раз — он смог только три. Ну, а дальше последовал презрительный смех, плети и триумфальное возвращение домой.

Вы спросите, почему я так злюсь? Право на месть свято, и я это понимаю. Нет, меня разозлило, что она все это проделала за моей спиной. Сказала бы мне, и я, быть может, ей бы даже помог, но ведь нет. То есть, мелкая начала плести интриги и сводить личные счеты вместо того, чтобы помогать мне. Глумиться над поверженным, умирающим врагом — в этом нет чести.

Все это я и собирался донести до нее с помощью ремня, потому как истово верил, что это самый надежный способ. Меня так воспитывали, и я не видел в этом ничего плохого. Так что я гнался и чуял, что скоро догоню.

— Стой, зараза, и прими наказание с честью!..