Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 3

Глава 3

Каменистая тишина коридоров императорской цитадели была гуще и тяжелее, чем в любом подземелье. Она не давила, нет — она обволакивала, как саван, поглощая каждый звук, кроме шепота моих собственных шагов по ковру, расшитому гербами мертвых династий. И еще — кроме них.

Они шли рядом. Тени в полупрозрачных доспехах, от которых веяло морозом пустоты и запахом озона после грозы. Мои Духи-Воины. Личная гвардия, бесконечно преданная, неподкупная, подчиняющаяся лишь мне и Китежу. Они не дышали, их сердца не бились, но они были здесь. Бесшумные, неотступные, идеальные стражи. Их преданность не знала сомнений, ибо они были продолжением меня — моей ярости, выкованной в сталь, моей боли, обращенной в бдительность. В этом змеином гнезде, этом позолоченном муравейнике интриг, только они были по-настоящему моими.

Я шел, чувствуя, как гнев, разожженный добела встречей с Первожрецом, тлеет в груди черным, едким углем. Каждый нерв был натянут струной, каждый мускул горел от напряжения, которое не находило выхода. Рука снова и снова непроизвольно сжималась в кулак, вспоминая вес эфеса моего меча. Отрубить бы ему голову… О, как сладко было бы увидеть, как это надменное, пропитанное лицемерием лицо катится по мрамору, заливая его алой, живой, а не кадильной краской. Но я сдержался. И в этом сдержанном гневе не было добродетели — была лишь холодная расчетливость. Убийство Первожреца на следующий день после восшествия на престол — даже для меня, для Мстислава, это перебор. Пока что.

Но я поклялся. И мои клятвы — не пустой звук, как проклятия жреца. Его храмы падут. Камень за камнем. Идол за идолом. А что же до того, что он должен возложить корону на мою голову — обойдусь. Старые правила буду ломать — беспощадно. А кому это не понравится — уверен, подвалы Приказа Тайных Дел вместят всех недовольных.

Этот день, черт бы его побрал, вытянул из меня все соки! Присяга, этот фарс всеобщей преданности, от которого тошнило. Потом — Аркадий. А завтра… завтра, в десять утра, меня ждало новое испытание. Совещание Кабинета Министров. Горстка старых, хитрых лис, которые еще вчера с готовностью перерезали бы друг другу глотки за право лично подать мне чашу с ядом. А сегодня они будут сидеть за одним столом, улыбаться и кивать, называя меня «Ваше Императорское Величество».

Кому из них можно верить? На кого опереться? Вопросы бились в висках навязчивой, утомительной дробью. Я был правителем гигантской империи, но в этом мгновении, в этой безмолвной галерее, я чувствовал себя невероятно, оглушительно одиноким. Власть — это не трон и не корона. Власть — это люди. Верные люди. А где, скажите на милость, мне их взять?

Мысли, путаясь и наскакивая друг на друга, неслись в такт шагам. И из этого хаоса проступало одно-единственное имя. Островок хоть какой-то определенности в океане лжи. Разумовский. Начальник Приказа Тайных Дел. Паук в центре невидимой паутины, опутавшей всю империю. Человек, который знает все. Или почти все.

Он был со мной с самого начала, с тех пор, когда я призвал его. Он обеспечивал информацию, подковерные интриги, ликвидацию неугодных. Его преданность… Она была скреплена не только клятвой. Он связал свою душу со мной магией крови — древним ритуалом, который делал его неспособным на предательство. Его жизнь отныне была неразрывно связана с моей. Смерть одного неминуемо вела к гибели другого. Казалось бы, идеальный союзник. Человек, на которого можно положиться без остатка.

Но именно это и останавливало меня. Без остатка — это слишком опасно. Слишком много власти в одних руках. Да, он предан. Но преданность — штука хитрая. Преданный союзник сегодня, он может возомнить себя спасителем империи завтра. Усиливать его позиции сейчас, когда аристократия только что присягнула и смотрит на меня, как стая голодных волков на нового вожака, — безумие. Они учуют слабину. Решат, что я попал в зависимость от своего человека. Начнутся шепотки, интриги, попытки столкнуть нас лбами или переманить его на свою сторону.

Нет. Разумовский — это мой тайный клинок. Он должен оставаться в ножнах. Или выходить лишь по моему молчаливому приказу, чтобы нанести удар в полной темноте. Выносить его на свет, делать официально правой рукой, канцлером… Возможно. Когда-нибудь. Но даже тогда, если я и назначу его, все основные рычаги власти должны оставаться в моих руках. Только в моих. Армия, казна, внешняя политика — все это должно контролироваться лично мной. Разумовский может быть глазами и ушами, даже кинжалом. Но мозг и воля — это я.

Мысли эти вертелись по кругу, не принося покоя, лишь усугубляя чудовищную усталость, что свинцовой тяжестью легла на плечи. Я чувствовал себя кузнецом, который пытается голыми руками собрать рассыпавшийся механизм хитроумнейших часов, а вместо инструментов у него лишь молот и раскаленное железо. Грубая сила, что вознесла меня на трон, была бесполезна здесь, в этом лабиринте придворных условностей.

Вот и мои покои. Дубовая дверь с инкрустациями из черного дерева. Один из Духов-Воинов, опередив меня, бесшумно растворился в воздухе и прошел сквозь нее, чтобы удостовериться, что внутри пусто и безопасно. Через мгновение дверь отворилась изнутри. Идиотизм. Мания преследования, возведенная в абсолют. Но в этом мире, на этой вершине, это не мания. Это необходимость.

Я шагнул внутрь. Покои были огромны, роскошны и до отвращения чужды. Высокие стрельчатые окна, затянутые бархатом, гобелены с охотничьими сценами, огромный камин, в котором пылали целые бревна. Все это должно было говорить о мощи, о статусе. А для меня это было лишь скоплением дорогих, но бессмысленных вещей. Клетка. Самая богатая и просторная в мире, но все же клетка.

Я скинул с себя парадный мундир, бросил его на спинку кресла. Потом — сапоги. Стоял босыми ногами на холодном каменном полу, чувствуя его живительную прохладу. Я потушил все свечи, кроме одной у кровати. Тени зашевелились, поползли по стенам, сгустились в углах. Мои Духи влились в них, стали их частью, невидимым, но неусыпным стражем.

Стоило мне рухнуть на груду шелковых подушек и бархатных одеял, как тело, наконец, осознало всю глубину измождения. Мысли, еще секунду назад такие ясные и острые, поплыли, расползаясь, как чернильные кляксы на мокром пергаменте. Сквозь дымку наступающего забытья проступали обрывки: надменное лицо Аркадия… подобострастные улыбки герцогов… холодные глаза Разумовского… карта империи, испещренная значками врагов, реальных и потенциальных…

Где их взять… своих людей? Не связанных старыми клановыми узами, не обремененных долгом перед кастой жрецов? Молодых, голодных, преданных лично мне? Их нужно воспитывать. Растить. Как молодой сад из саженцев. Но на это нужны годы. А времени… времени не было. Империя, как раненый зверь, истекала кровью и ждала сильной руки. Завтрашнее совещание… нужно будет смотреть в глаза каждому. Читать между слов. Слушать не то, что говорят, а то, о чем умалчивают. Искать слабые места. Страхи. Амбиции.

Сон накатывал тяжелой, мутной волной, не несущей отдыха. Он был тревожным, беспокойным, полным образов рушащихся храмов и шепота за спиной. Я проваливался в него, как в трясину, чувствуя, как последние проблески сознания гаснут, оставляя меня наедине с грузом короны, тяжелой, как железные цепи, и холодной, как лед. Последнее, что я помнил — это призрачное ощущение присутствия моих Духов-Воинов, безмолвных часовых у трона моего одиночества…

Усталость тяжелой ночи не отпускала, даже когда я заставил веки разлепиться. Не сон, а какое-то изматывающее ползучее путешествие по лабиринтам собственного подсознания. То я бегу по бесконечному коридору, а стены — это лица аристократов, застывшие в одинаковых улыбках, но глаза у них пустые, как у мертвецов. То стою на коленях в Храме, а Первожрец Аркадий возлагает на мою голову не венец, а раскаленную докрасна железную корону, и я чувствую, как плоть горит, а его смех звенит, как бьющееся стекло. Проснулся с сердцем, колотящимся где-то в горле, с сухостью во рту и с ощущением, будто все кости переломаны и снова срослись за ночь.

Солнечный свет, робко пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, казался наглым вторжением. Пошевелившись, я почувствовал, как заныло старое ранение в плече — верный признак усталости и нервного перенапряжения. Вчерашний день вытянул из меня все соки, а грядущий сулил лишь новые битвы, только без щита и меча, а с ядовитыми улыбками и ворохом документов.

В дверь постучали. Тихий, почти подобострастный стук.

— Войдите, — прохрипел я, с трудом отрывая голову от подушки.

Вошли две горничные, молоденькие, испуганные, с огромными глазами. В руках у них были мои новые одеяния — не простая, привычная мне одежда, а тяжелый, расшитый золотом кафтан императора.

— Ваше Величество, позволите помочь одеться? — прошептала одна из них, чуть не падая в обморок от собственной смелости.

Вид их дрожащих рук и полных ужаса лиц вызвал во мне внезапное раздражение. Я не хотел, чтобы меня сейчас трогали. Не хотел ощущать на себе эти робкие, почти что виноватые прикосновения.

— Нет. Уходите. Я сам, — отрезал я, и голос прозвучал резче, чем я планировал.

Девушки ахнули, отшатнулись, как от внезапного порыва ветра, и, путаясь в поклонах, выбежали из покоев. Я остался один. Снова. Всегда.

С трудом поднявшись с постели, я пошел в ванну, плеснул ледяной воды в лицо. Она обожгла, заставила вздрогнуть, но не смыла липкой паутины кошмаров. Одеваясь, я чувствовал, как тяжелая парчовая ткань ложится на плечи не одеждой, а новой ношей. Каждый золотой узор давил, напоминая о долге, о ожиданиях, о тех, кто сейчас, наверное, уже строит козни в своих будуарах.

Наконец, я вышел. Мои Духи-Воины, как тени, материализовались из воздуха и поплыли за мной по коридорам. Их безмолвное присутствие было единственным, что не раздражало.

Малая трапезная находилась этажом ниже. Не то, чтобы я был голоден — скорее, я понимал, что есть надо, как понимают необходимость накормить коня перед долгой дорогой.

Небольшой дубовый стол был уже накрыт белоснежной скатертью, а у стены выстроились слуги с подносами, застывшие в почтительной немоте. Их лица были масками подобострастия, но в глазах я читал тот же страх, что и у горничных. Император. Чудовище. Узурпатор. Таким они меня видят?

Я только собрался опуститься в кресло, как услышал быстрые, легкие шаги на лестнице. И прежде чем я успел обернуться, в комнату впорхнула Настя.

Вся в солнечных лучах, падающих из высокого окна, в простом, но изящном платье, с развевающимися волосами цвета спелой пшеницы. И с улыбкой. Широкой, бесхитростной, настоящей. Улыбкой, которая одним своим существованием опровергала всю мрачную напыщенность этого дворца.

— Братик! — звонко крикнула она, и это прозвучало как глоток родниковой воды в знойный день.

Она подбежала, встала на цыпочки и, не дав мне опомниться, чмокнула в щеку. Легкий, быстрый, как взмах крыла бабочки, поцелуй. От нее пахло полевыми травами, свежестью и чем-то неуловимо сладким, словно детством.

— Ты уже тут, а я боялась проспать! — заявила она, усаживаясь на стул рядом и сгребая складки платья. Ее глаза, яркие и живые, устремились на слуг с таким голодным и нетерпеливым блеском, что те, кажется, даже замельтешили быстрее.

Я не мог сдержать улыбки. Уголки губ сами потянулись вверх, разглаживая застывшую маску усталости.

— Оглодала? — спросил я, глядя, как она с восторгом наблюдает за появлением на столе тарелки с фруктами.

— Ты не знаешь, чем меня тут кормили!!! — возмущенно всплеснула она руками. Ее мимика была настолько выразительной, что за ней можно было наблюдать как за театральным представлением. — Я вчера хотела мяса, а мне принесли какую-то воздушную кашу с лепестками роз! Говорят, они съедобные, но фу… Представляешь? Лепестки! Я чуть не умерла с голода. Я же растущий организм!

Она это произнесла с такой серьезностью, что я фыркнул. Ей было четырнадцать, но в свои «растущие организмы» она вкладывала весь драматизм голодающей путешественницы, заброшенной в пустыню.

— А по тебе и не скажешь, — пошутил я, протягивая руку и щекоча ее в боку, якобы проверяя, насколько она исхудала. — Все на месте. Ребра не торчат.

— Пре-кра-ти! — залилась она смехом, извиваясь на стуле, как угорь, и отбиваясь от моей руки.

Ее смех был заразительным, чистым, он звенел в тихой трапезной, заставляя даже унылых слуг прятать улыбки. А уж мне это было как бальзам по сердцу. Раздражение утра начало медленно, но верно испаряться.

Наконец, она успокоилась, отдышалась и, хитро сощурив свои голубые, как небо, глаза, посмотрела на меня.

— Ну что, Ваше Императорское Величество, какие у вас на сегодня планы? Покорять земли, казнить непокорных, раздавать титулы?

— Совещание с министрами, — выдохнул я, и все тяжелое, что отпустило было на мгновение, вернулось сторицей. Представление их лиц, их льстивых речей, их вежливых, но смертоносных уколов, заставило меня снова почувствовать усталость.

— Фу-у-у, — скривилась Настя, вытягивая губки бантиком. — Скукота смертная. Сидеть, слушать, как они мямлят… Но я в тебя верю! Ты их всех переумнеешь и перехитришь!

Она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, словно сообщала о том, что солнце встает на востоке. В ее мире так и было. Я для нее был не императором, не узурпатором, не темным властелином. Я был братиком. Ее старшим братом, другом, защитником. И в этой простоте была сила, перед которой отступали все мои демоны. Тем, кого она обрела совсем недавно и с кем не намеревалась больше расставаться. Никогда.

И тут у меня в голове созрел план. Отчаянный, безрассудный и, возможно, гениальный.

— Неа, — сказал я, и в моем голосе зазвучали вдруг игривые нотки. — Ты идешь со мной.

Его лицо вытянулось. Глаза округлились от ужаса.

— Что⁈ — выдавила она.

— Я ж не знаю, кто есть кто! Их же штук десять соберется. А может, и больше. А я и фамилий-то не запомнил. Вот ты и будешь мне шептать на ушко: «Этот — герцог такой-то, у него дочь замужем за тем-то, а сам он ворует с медных рудников. А вон тот — граф эдакий, друг Первожреца, и смотрит на тебя, как на исчадие ада». Ну, в общем, в своем духе.

— НЕ-Е-Е-ЕТ!!! — завопила она с таким отчаянием, словно я собрался вести ее на плаху. Она даже вскочила со стула. — Мстислав, да ты с ума сошел! Я там умру от скуки! Они все старые, противные, смотрят свысока! И пахнут пылью и перегаром! Я не пойду!

— ДА-А-А-А! — заорал я в ответ, уже дурачась, и, поднявшись, разразился своим коронным приемом — классическим, раскатистым, театральным смехом злодея из балаганной пьесы. — Ты думала, жизнь императорской сестры — это одни банкеты да наряды? А вот и нет! А теперь едим — и в бой! В бой с бумагами, отчетами и кислыми рожами министров!

Я стоял, раскинув руки, и хохотал, а она смотрела на меня, сначала с возмущением, потом с недоумением, и наконец, не выдержав, фыркнула. Потом еще раз. И вот уже она смеялась, хоть и сквозь негодование, давая мне подзатыльник.

— Дурак ты, Мстик! — перековеркала она мое имя и увернулась от руки, которой я хотел отвесить ей легкий подзатыльник. — Совсем меня не бережешь!

— Зато нам весело! — парировал я, садясь обратно и наливая себе кофе. Горечь напитка казалась сейчас удивительно уместной.

— Ладно, — сдалась она с театральным вздохом, плюхнувшись на стул и взяв с блюда самую румяную грушу. — Но если я усну прямо на твоем плече и начну храпеть, виноват будешь ты!

— Договорились, — ухмыльнулся я. — Буду говорить, что это у меня такая новая придворная должность — Отдушинка для снятия стресса. Официально храпит на всех совещаниях.

Она запустила в меня виноградиной.

Вот так, всего за пару минут, с ее легкой руки мир перестал быть грузом гранитных проблем и стал… игрой. Сложной, опасной, но игрой.

Я смотрел, как Настя с аппетитом уплетает грушу, болтая ногой под столом, и чувствовал, как лед в груди понемногу тает. Она была моим талисманом. Моим живым напоминанием о том, ради чего все это затевалось. Не ради власти самой по себе, а ради возможности защитить вот это — простоту, искренность, право есть грушу и смеяться, не оглядываясь на интриги.

Совещание с министрами все так же маячило впереди мрачной тучей. Я все так же не знал, кому доверять. Разумовский с его магической клятвой все так же оставался единственной опорой, но опорой, которую нельзя было выставлять напоказ. Но теперь у меня появлялось секретное оружие. Не шпион с досье, не воин с мечом. А девчонка с голубыми глазами и безграничной верой в то, что ее брат всех перехитрит.

И знаете что? Глядя на ее улыбку, я и сам почти в это поверил. Почти. Предстоящий день все еще был полон опасностей, но теперь в нем появилась капля света. И иногда одной капли достаточно, чтобы разглядеть дорогу в кромешной тьме.