Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 2

Глава 2

Пятью часами ранее…

Воздух в нашем поместье был насыщен эмоциями собравшихся здесь, казалось даже, что он искрится от нетерпеливого ожидания. Мы замерли на месте — я в своих императорских регалиях, Настя в простом, но элегантном платье, ее рука доверчиво лежала на моей руке.

Вега, Китеж и его десять призрачных воинов окружали нас плотным, незримым кольцом. Не было нужды в речах или напутствиях. Каждый из нас понимал значимость момента. Мы не просто шли объявить о себе. Мы шли ставить точку в долгой, унизительной истории узурпации.

— Готовы? — тихо спросил я, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно.

В ответ Китеж, уже облаченный в свои боевые доспехи, лишь кивнул, и его шлем скрипнул. В его горящих глазах читалось нетерпение. Вега лишь крепче сжала рукоять своего кинжала. Настя глубоко вдохнула и выпрямилась, ее хрупкость куда-то исчезла, уступив место врожденному достоинству.

Я не стал открывать портал. Вместо этого я обратился к самому тонкому и коварному из моих образов — к Водяной Змее. Но не за исцелением или гибкостью. Я призвал ее хитрость, ее умение струиться, просачиваться, быть незримой. Сомкнул руки, и магия, темная и текучая, как чернильная вода, поднялась от моих стоп, окутала всех нас. Это был не просто морок, скрывающий от взглядов. Это было полное погружение в тень. Мы стали призраками внутри призрачного зала. Для внешнего мира нас не существовало. Мы были тишиной между звуками, холодком на затылке, мимолетным ощущением чужого взгляда, который, обернувшись, никто не находил.

Одним шагом мы преодолели расстояние между поместьем и дворцом. Не через двери, а через саму ткань реальности, через щель, которую мне, как хозяину обеих точек, было несложно раздвинуть. Хорошо, что во время прошлого визита, когда мы спасали Настю, я раскидал везде свои метки. Теперь я мог переместиться к ним в любой момент.

Мы материализовались в одном из коридоров дворца, а потом уже, никем не замеченные, пройдя тайным ходом — в тронном зале, но не у входа, а на хорах, в глубокой нише, скрытой от посторонних глаз массивным бархатным занавесом. Обычно тут стояла охрана, но сейчас было пусто. Отсюда, как из театральной ложи, открывался вид на всю грандиозную панораму. Зал, полный кипящей, как раскаленный котел, аристократии. Нервный гул сотен голосов, запах дорогих духов, пота и страха. И пустующий трон, словно магнит, притягивающий все взгляды и все тревоги.

— Ничего не видно, — прошептала Настя, вставая на цыпочки.

— Смотри, — я положил руку ей на плечо, делясь с ней силой змеи.

Ее глаза расширились, когда она внезапно увидела все в мельчайших деталях. То же самое я сделал для Веги.

Мы стояли невидимые, и это давало странное, почти богохульное ощущение всеведения. А после, спустившись, мы пошли в народ, к группам вельмож, склонивших головы и тревожно шепчущихся.

— … Разумовский сошел с ума? Зачем он нас всех сюда согнал?..

— … Императрицы нет. И регента нет. Чувствую, пахнет жареным…

— … Говорят, Шуйский в последние дни как зверь в клетке метался…

— … А если это бунт? Если гвардия решила сместить и его, и ее?..

Было одновременно смешно и горько слышать эти сплетни, видеть эту панику, эту игру в муравейник, потревоженный сапогом великана. Они не знали, что великан уже здесь. И он смотрит на них.

Затем появился Шуйский со своим сыном, Алексеем. Я смотрел на этого юнца, на его полное презрения лицо, и ярость Огненного Волка закипала у меня в груди. Этот щенок посмел протянуть свои грязные руки к моей сестре! Посмел мечтать о крови Инлингов.

Мы слушали жалкую, лживую речь регента. Слышали, как он пытается взять контроль, умаляя роль Разумовского.

А потом прозвучал тот самый вопрос: «Где императрица?»

И Настя, моя храбрая, прекрасная сестра, ответила. Ее голос, звонкий и чистый, прозвучал для всех как гром среди ясного неба. Я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку. Я мягко сжал их в ответ. Наш час пробил.

В тот миг, когда все взоры устремились на трон, я отпустил морок вокруг нас самих, но усилил его вокруг пространства трона, создав тот самый эффект ряби, дрожания воздуха. Это был театр. И мы были его главными режиссерами, сценаристами и актерами.

Я сделал шаг вперед, и магия перенесла меня сквозь расстояние, усадив на холодную поверхность трона. В тот же миг Настя появилась рядом, ее рука легла мне на плечо — твердо, властно, с безоговорочной передачей права.

Я сидел и сквозь призму магии я видел все. Видел бледные, ошеломленные лица. Видел, как у Шуйского на лице застыла маска животного ужаса и ярости. Я слышал слова Насти, громкие и четкие, и чувствовал, как по залу прокатывается волна шока.

А потом… потом был тот самый вопль. «НЕЕЕЕЕТ!» Вопль существа, которое видит, как рушатся все его замки из песка. Я видел, как его рука взметнулась, как сгустился шар белого, яростного пламени. И в тот миг внутри меня все застыло. Не страх. Нет. Холодная, абсолютная ясность Воздушного Орла. Я просчитал траекторию, скорость, мощность. Это был отчаянный, сильный удар. Но для меня, в котором бушевали четыре образа, это было не более чем искрой от костра.

Я не стал уворачиваться. Не стал вставать. Я позволил ему прийти. И когда смертоносный шар был в сантиметре от моей груди, я просто поднял руку. Руку с перстнем — символом моего рода. Я не блокировал удар. Поглотил его. Сила Огненного Волка внутри меня с жадностью впитала в себя эту чужую, дикую ярость, переварила ее и усмирила. Это было так же естественно, как вдохнуть воздух.

И тогда я заговорил. И звук моего голоса был отлит из стали и льда. Я видел, как Шуйский ломается, как рушатся последние остатки его воли. Я отдал приказ Китежу, и появление моих верных духов, этих воплощений древней клятвы, поставило окончательную точку в его судьбе.

Но главный момент был еще впереди. Когда последние отголоски борьбы стихли, я смотрел на море склоненных передо мной голов. На этих гордых, надменных, жадных и трусливых людей. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал… тяжесть. Тяжесть короны, которую я только что надел. Тяжесть ответственности за каждую из этих жизней, за всю эту империю, висящую на волоске над пропастью войны с Навью.

Это была не победа. Лишь начало долгого пути. И глядя в широко раскрытые, полные страха и надежды глаза моей сестры, и чувствуя твердое, безоговорочное доверие в прикосновении руки Веги, я понимал — отступать некуда. Я был дома. Я был на своем месте. И теперь мне предстояло защищать это место не только от внешних врагов, но и от тех, кто притаился в тени, притворяясь друзьями. Путь императора только начинался. И первый его шаг был сделан здесь, в звенящей тишине тронного зала, под взглядами сотен людей, которые еще не знали, обрели они спасителя или приговор…

Дверь в мой кабинет закрылась с тихим, но твердым щелчком, отсекая шумный, полный притворного подобострастия тронного зала. Воздух здесь, теперь уже в моей крепости, был другим — густым, тяжелым, пропахшим дымом от камина, воском свечей и холодной сталью доспехов, сложенных в углу на деревянной козе. Не было здесь духоты от духов, лести и страха, что витала вокруг тех, кто только что склонил головы, целуя рукоять моего меча.

Присяга состоялась. Каждый аристократ, каждый герцог и граф, чьи роды уходили корнями в седую древность, принесли клятву верности. Императору Мстиславу. Звучало странно, даже непривычно для моего собственного уха. Но они это сделали. Не из любви, не из веры в моё право, а из страха. Страх — вот единственная валюта, которую эти змеи в бархате и шелке понимают без перевода. Они видели, что сталь острее их родословных, а воля крепче замковых стен.

Я подошел к камину, протянул ладони к огню. Жар обжигал кожу, но не мог прогнать внутренний холод, ледяную пустоту, что оставалась во мне после всех этих лет борьбы, предательств и крови. Крови, которую я проливал не во имя богов, не по благословению какого-нибудь жреца, а во имя людей. Во имя порядка. Во имя того, чтобы дети не умирали от голода, пока эти самые аристократы пируют в своих замках, вознося хвалы небесным владыкам.

Боги. Презренная надежда убогих, чтобы оправдать свою слабость, и хитрая уловка сильных, чтобы держать слабых в узде. Я ненавидел их. Всей душой, каждым фибром своего существа. Они забрали у меня всё. Мою жизнь, мою надежду, мое право выбора. Они обрушили этот мир в пучину страданий и отвернулись от него. Они не помогли. Они никогда не помогали. Мир держится на стали и воле, а не на молитвах и курении благовоний.

И по самой идиотской, самой затхлой традиции, мою власть, только что признанную сильнейшими мира сего, должен был «освятить» Первожрец. Благословить. Как будто моя сила, добытая в боях и выстраданная в лишениях, нуждалась в одобрении какого-то старца в ризе, всю жизнь просидевшего в своем золотом храме.

Я знал, что он придет. Ждал этого. И готовился.

Шаги за дверью прозвучали слишком мягко, скользяще, не как твердый стук солдатских сапог. Дверь отворилась без стука — еще одно проявление его наглости. В кабинет вошел Первожрец Храма Богов, Верховный Жрец, земное воплощение «воли небес». Аркадий.

Он был высок и сух, как щепка, облаченный в белые, затканные золотом ризы, с тяжелым солнечным диском на котором было изображено дерево — символ Рода — на груди. Его длинные, седые волосы ниспадали на плечи, а лицо, испещренное морщинами, хранило выражение надменного спокойствия и непоколебимой уверенности в своей исключительности. От него тянуло запахом ладана и старого камня, запахом чего-то отжившего, но цепко держащегося за жизнь.

Он не поклонился. Не произнес титула. Его глаза, холодные и пронзительные, как шила, медленно обвели кабинет, с легкой брезгливостью скользнув по доспехам, и остановились на мне.

— Мстислав, — произнес он, и его голос, глухой и властный, резанул слух. Он намеренно опустил титул, подчеркивая, что для него я все еще всего лишь воин, узурпатор, а не император.

Кровь ударила в виски. Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Глубокий вдох. Выдох. Рука сама потянулась к эфесу меча, висевшего на спинке кресла, но я удержал ее. Не сейчас. Еще не сейчас.

— Жрец, — ответил я, вкладывая в титул всю ледяную вежливость, на какую был способен. — Я полагаю, ты пришел осуществить традицию.

Он усмехнулся, тонкие губы изогнулись в презрительной ухмылке.

— Традиция — это то, что скрепляет мир, Мстислав. Без воли богов любая власть — прах и тлен. Она недолговечна и проклята.

— Моя власть скреплена кровью и железом, — отрезал я. — И признана твоими… верными овцами, которые только что принесли мне присягу. Их боги, видимо, не возражали.

— Их боги? — Аркадий поднял седую бровь. — Их⁈ Это твои боги, будущий правитель, если, конечно, ты хочешь править долго. Они даруют законность. А законность требует подношений.

Вот и все. Всего несколько фраз, и он перешел к сути. К золоту.

— Какие подношения тебя интересуют? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Не меня, сын мой, — его тон стал сладким, ядовитым. — Храмы обнищали. Боги ждут благодарности за свою милость и помощь. Треть. Треть от имперской казны ежегодно. Право суда над всеми еретиками и отступниками на землях империи. И земельные наделы — лучшие земли, чтобы слуги богов могли достойно питаться, вознося молитвы за твое здравие и процветание твоего… правления.

Треть казны. Право суда. Лучшие земли. У меня перед глазами поплыли красные пятна. Это был не диалог, это был грабеж. Открытый и наглый. Пока я буду восстанавливать страну из руин, лечить раны после войн, он и его приспешники будут жиреть в своих храмах, прикрываясь «волей небес».

— Ты требуешь многого, жрец, — проговорил я, и мой голос зазвучал низко и опасно. — Моя казна будет тратиться на дороги, на больницы, на хлеб для голодающих, на новое оружие для солдат, защищающих наши границы. А не на золотые купола твоего храма.

— Что есть дороги и хлеб перед ликом вечности? — парировал Аркадий, и его спокойствие начинало выводить меня из себя. — Боги гневаются, Мстислав. Они видят твое… скептическое отношение. Их милость не бесплатна. Без нашего благословения твой трон будет шататься от первого же ветра недовольства. Мы можем освятить власть, а можем объявить ее незаконной. Еретической.

Слово «еретической» он произнес с особенным ударением. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.

— Ты угрожаешь мне⁈ — мой голос сорвался на крик. Я больше не мог сдерживаться.

Я шагнул к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Я был выше его, шире в плечах, и вся моя ярость, все мое презрение к нему и к тому, что он олицетворял, выплеснулось наружу.

— В моем собственном дворце? После того, как лучшие мужи империи склонились передо мной? Ты, который за всю свою жизнь не держал в руках ничего тяжелее своего посоха⁈

Его надменная маска наконец треснула. Глаза вспыхнули гневом.

— Я — глас богов на земле, маловерный червь! — закричал он в ответ, и его голос, сорвавшийся на визг, прозвучал дико в строгой тишине кабинета.– Моими устами говорят Перун, Велес, Сварог! Ты — пыль у наших ног! Империя будет стоять, пока стоят храмы!

— Храмы… — я задохнулся от ярости. — Ваши храмы — это гнойники на теле этой империи! Вы сосете из нее соки, обещая защиту, которую никогда не оказывали! Вы плодите суеверия и страхи, чтобы держать народ в узде! Вы забираете в Божественную Сотню наших лучших магов, чтобы они защищали вас от мертвяков. Не людей — вас, жрецов, и твоих трусливых богов!!! Где были ваши боги, когда орды кочевников жгли наши села? Где был ваш Перун, когда от голода вымирали целые города? Где была их сила, когда орды мертвяков несли смерть всему живому⁈ Молчали! Или требовали еще больших жертв!

— Ты кощунствуешь! — Аркадий трясся от бешенства, его лицо побагровело. — Твое сердце черно от гордыни! Ты возомнил себя равным небожителям!

— Я не равняюсь с вашими каменными идолами! Я — человек! И моя сила — здесь! — я ударил себя кулаком в грудь. — В моей воле, в моем разуме, в руках моих солдат! А вы — паразиты! Шарлатаны в золотых одеждах!

Мы стояли, тяжело дыша, оба кричали, не скрывая больше ненависти. Воздух трещал от напряжения, как перед грозой. И в этот момент что-то в Аркадии переломилось. Его гнев сменился чем-то более древним, более страшным. Он выпрямился во весь свой рост, и его глаза закатились, так что были видны только белки. Он воздел руки к потолку, и его голос зазвучал неестественно громко, многоголосо, словно говорили одновременно десятки людей.

— Мстислав! Сын человеческий, вознесшийся превыше своего предела! Во имя Небесного Свода, во имя Света Дажьбога и Мудрости Велеса, я, Первожрец, глас богов на земле, изрекаю тебе волю их!

Я замер, холодная волна пробежала по спине. Глупая мистификация, театр, но… что-то было в этом голосе. Что-то отталкивающее, иное.

— За твою гордыню! За твое неверие! За осквернение святынь! Да обернется против тебя твоя же сталь! Да восстанут сыны на отцов! Да предадут тебя те, кому ты доверишься! Да увидишь ты процветание твоих врагов и гибель твоих друзей! Земля, которую ты попытаешься объединить, да расколется под твоими ногами! Тень падет на род твой, и имя твое будет проклято в веках! Да не будет тебе покоя ни при жизни, ни после смерти! Да будешь ты бродить по краю вечной тьмы, и да не примет тебя ни свет, ни мрак!

Проклятие повисло в воздухе, тяжелое, липкое, словно паутина. Комната как будто потемнела. Свечи на мгновение померкли.

А потом я рассмеялся. Это был горький, яростный, почти безумный хохот, вырвавшийся из самой глубины моей души. Все мое напряжение, вся ярость нашли выход в этом смехе.

Я шагнул к нему, и смех мой резко смолк. Я смотрел ему в глаза, и в них я видел уже не гнев, а страх. Страх перед тем, кто не боится его слов.

— Ты закончил? — спросил я тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как клеймо. — Ты излил всю свою злобу, весь свой испуг, старик? Хорошо. Теперь слушай меня. Слушай внимательно, и передай это своим богам, если они, конечно, существуют и могут тебя услышать.

Я отступил на шаг, чтобы видеть все его дрожащее тело, его бледное, искаженное ужасом лицо.

— Ты проклял меня? Прекрасно. Вот только ты не учел одного — мне на это плевать. На тебя, на твоих трусливых богов и их окружение. Но знай, жрец, с этого дня между нами война. Война не на жизнь, а на смерть.

Я выдохнул, и в тишине прозвучала моя клятва. Тихая, стальная, неоспоримая.

— Клянусь своей кровью. Клянусь памятью павших товарищей. Клянусь будущим этой империи. Я, Мстислав Олегович Инлинг, обещаю тебе и всем твоим приспешникам: я не успокоюсь, пока последний из ваших храмов не будет стерт с лица земли. Пока ваши золотые идолы не будут переплавлены в монеты для моих солдат и в плуги для моих крестьян. Пока ваши священные рощи не будут вырублены на дрова, чтобы согреть сирот в зимнюю стужу. Пока сама память о вас не превратится в пыль и не развеется ветром. Ваша эпоха окончена. Эпоха страха перед богами — закончилась. Начинается эпоха человека. И я ее возглавляю.

Я повернулся к нему спиной, подошел к столу и взял кубок с вином. Рука не дрогнула.

— А теперь убирайся из моего кабинета, жрец. Пока я позволяю тебе уйти живым. Иди и молись своим богам. Проси их о защите. Ибо скоро я приду за тобой.

Он не сказал ни слова. Только тяжелое, прерывистое дыхание вырвалось из его груди. Потом я услышал шаркающие, спотыкающиеся шаги, скрип открывающейся и захлопывающейся двери.

Я остался один. Подошел к окну. Дворец уже засыпал. Город за стенами спал. Вся империя, не ведая того, лежала под тяжестью того, что только что произошло.

Я поднял кубок за несуществующих богов. За их падение.

— Да начнется новая эпоха, — прошептал я в тишину. — И первым ее шагом будет забвение ваших имен…