Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 26

Глава 26

Величественный, подавляющий своим масштабом и роскошью тронный зал дворца казался не реальным помещением, а декорацией к какому-то невероятному спектаклю, сотканному из света, блеска золота и человеческого тщеславия. Воздух здесь сегодня был густым и сладковатым, словно пропитанным испарениями от гигантского котла, в котором варились амбиции, интриги и надежды всей империи.

Высокие, уходящие в затененную высь своды тонули в дымке от ароматических свечей, которая струилась из массивных золотых подсвечников, расставленных вдоль стен. Огромные, в несколько ярусов, хрустальные люстры пылали тысячами ламп, их свет, многократно отраженный в золоченых карнизах и инкрустированных самоцветами пилястрах, заливал все вокруг ослепительным, почти невыносимым для глаз сиянием.

А под этими сводами, заполняя пространство до самых последних, отдаленных ниш, стояла империя. Вся ее элита, весь ее цвет, вся ее мощь, разодетая в лучшие шелка, бархаты и парчу. Блистали золотым шитьем мундиры, переливались всеми цветами радуги платья знатных дам, усыпанные бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Каждое движение рождало тихий шелест дорогих тканей, легкий стук каблуков или бряцанье орденов. Это было море роскоши, и я должен был пройти через него.

Дверь в конце зала распахнулась, и в наступившей мгновенно гробовой тишине прозвучал торжественный и скрипучий голос герольда:

— Его Императорское Величество, Мстислав Олегович Инлинг!

И я сделал первый шаг. Длинный, бесконечно длинный проход посреди зала, прозванный в народе «Дорогой Власти», тянулся от входа к возвышению с троном. По обе его стороны, за ограждением из бархатного каната, стояли аристократы. Знать. В первом ряду те, чьи предки строили эту империю, позади нувориши, те, кто лишь недавно купил себе титул за груды золота. Их лица, бледные и румяные, старые и молодые, красивые и безобразные, были обращены ко мне. Я шел, слегка кивая то в одну, то в другую сторону, встречая взгляды — восторженные, подобострастные, завистливые, скрыто-враждебные.

Я улыбался. Той самой, вышколенной, одинаковой улыбкой, что не доходила до глаз. Я раскланивался с герцогами, графами, баронами, большинства из которых даже не знал в лицо. Их имена и титулы мелькали в памяти бессвязным калейдоскопом. Это был еще один необходимый ритуал. Показать, что я их вижу. Что я признаю их место в этой иерархии. Пока признаю.

Но вот я приблизился к самому трону. И здесь, на самых почетных местах меня встречала уже Старая Гвардия. Те, кого я вернул из небытия. Князья Волконские, суровые и непроницаемые, как скалы их северных владений. Графы Орловы, с благородными профилями и холодными, всевидящими глазами. Князья Голицыны, чья утонченность манер и изысканность нарядов скрывала стальную волю. И многие другие. Род за родом, что были едва ли не древнее самой империи, чья кровь и история были неразрывно сплетены с историей трона.

Этих я приветствовал иначе. Не ограничился простым кивком. Я остановился. Встретился взглядом с седовласым князем Волконским, склонил голову чуть глубже, почтительно. Пожал руку графу Орлову, задержав рукопожатие на секунду дольше положенного. Обменялся с Голицыными короткими, но значимыми поклонами.

Это был ясный, недвусмысленный посыл для всех собравшихся. Я показывал, кого я ценю по-настоящему. Чью поддержку считаю основополагающей. И видел, как на их суровых, аскетичных лицах проступало нечто вроде удовлетворения. Бывшие изгнанники сегодня получили свое публичное признание.

С ними еще состоится отдельный разговор — все же на их плечи легла ответственность за усмирение мятежных губерний. И, судя по донесениям Разумовского, они пока справляются. Но надо руку держать на пульсе. Вскружит голову успех, получат слишком много власти, могут и задуматься — а зачем нам, собственно, император? И для такого случая в окружение каждого из них был внедрен агент Приказа — если что, от несчастного случая никто не застрахован. Но пока вроде все складывалось хорошо, и они точно заслужили, чтобы я их выслушал лично, а не просто прочитал донесения. Так что улыбался я им вполне искренне, в отличие от тех улыбок, что адресованы были остальным. И это, конечно же, многие заметили.

И вот, наконец, я поднялся на несколько ступеней к самому трону. Передо мной предстало то, ради чего все это затевалось.

Справа от массивного, вырезанного из цельного черного дерева трона, на котором когда-то сидели мои предки, стоял старейший маг империи, человек-легенда, Константин Валерьевич Трубецкой. Высокий, с прямой осанкой, несмотря на свой преклонный возраст, облаченный в строгий парадный мундир с великим множеством орденов и медалей. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся от времени пергаментную карту, но глаза… Глаза его горели молодым, пронзительным, испепеляющим умом и силой. В длинных, узких, аристократических ладонях он держал Большую Императорскую Корону. Не просто символ власти, а величайший артефакт, сплетенный из магического золота, платины и духов-охранников, заключенных в ней. Она сияла своим внутренним, холодным светом, и от нее исходила почти осязаемая аура мощи.

Взгляд Трубецкого был прикован ко мне, и в нем я читал не только понимание торжественности момента, но и тяжелый, испытующий вопрос: «Готов ли ты нести это, будущий император? По себе ли взваливаешь на плечи ношу? Не отступишься? Не отступишься? Не сбежишь?»

«Нет, — смело отвечал мой взгляд. — Я знаю, на что иду и готов ко всему».

А слева… Слева от трона стояла моя Настя. Или, как ее будут величать после коронации, Великая Княгиня Анастасия Федоровна Инлинг. Я на мгновение застыл, глядя на нее. В праздничном, струящемся, цвета рассветного неба наряде, с изящной диадемой в светлых волосах, ее было почти не узнать. Девочка-сестренка куда-то исчезла. Передо мной стояла юная девушка, обладающая поразительной, хрупкой и в то же время царственной красотой. Ее глаза, большие и синие, как летнее небо, были полны и волнения, и гордости.

И когда взгляд Насти встретился с моим, ее губы дрогнули, и она одарила меня такой теплой, такой беззащитной и любящей улыбкой, что все напряжение, усталость и тяжесть ожидающего меня бремени на мгновение отступили. Она была моим якорем. Моим самым любимым человеком в этом огромном, холодном и опасном мире. Ее улыбка согревала меня лучше любого заклинания.

И пока я стоял под ее восхищенным взглядом, мои глаза, словно по наитию, выхватили из пестрой толпы еще два дорогих мне образа.

В стороне, в тени одной из колонн, стояла Вега. В парадной форме начальника охраны, ее густые волосы были собраны в сложную прическу, а поза была безупречно прямой. Но ее зеленые глаза, устремленные на меня, были полны такого безмолвного ободрения и такой силы, что я чувствовал это на расстоянии. А чуть дальше, почти слившись с гобеленом на стене, замерла Арина. Ее темно-синее платье с глубоким декольте на первый взгляд не казалось роскошным, но каждый истинный ценитель, кто на него посмотрел, сразу понимал, что стоит оно как не маленький такой особняк. Что сказать — графиня Бестужева может позволить себе не выделяться излишней вычурностью наряда, но по определению не может выглядеть бедно.

Ее взгляд, острый и насмешливый, был прикован ко мне. Арина была моей тенью, моим кинжалом, нацеленным в спину врага, и ее присутствие здесь, на этом празднике жизни, являлось молчаливым напоминанием о той грязи и крови, что остались за стенами дворца.

Все были в сборе. Моя опора. Моя семья. Мой меч и мой щит.

Я перевел взгляд с Насти на корону в руках Трубецкого, а затем обвел глазами весь зал — этот сияющий, затаивший дыхание муравейник. Тишина стояла абсолютная, звенящая. Внутри все застыло. Страх, сомнения, ярость — все это было сметено одной, единственной, кристально чистой мыслью.

Время пришло, можно начинать.

Наступил тот самый ключевой момент. Весь зал, затаив дыхание, замер в ожидании. Даже переливы шелков и звяканье шпор смолкли, поглощенные гнетущей, торжественной тишиной.

Константин Валерьевич Трубецкой сделал шаг вперед. Его сухощавая фигура в темной парадной форме казалась еще более величавой и незыблемой на фоне сияющего трона. Он воздел руки, и в его ладонях, помимо физической тяжести короны, заструилась, сгустилась магия — видимая лишь немногим, но ощутимая для всех как нарастающее давление в эфире.

И он начал говорить. Его голос, старый, как камни дворца, и в то же время звенящий, как отточенная сталь, наполнял зал без всякого усилия, достигая самого дальнего уголка. Его слушали, затаив дыхание, потому что знакомая для всех церемония сейчас менялась — к добру или к худу, покажет лишь время.

— Предки великие! — прогремел он, и это обращение, вместо традиционного призывания богов, прозвучало как вызов, как плевок в старые, изжившие себя традиции. — Князья-основатели, чьи воля и меч выковали державу нашу из хаоса и раздоров! Воины и строители, мудрецы и правители, чьи души ныне вплетены в саму суть власти Императорской! Воззрите же с небесных чертогов ваших на потомка достойного!

Я стоял, не двигаясь, чувствуя на себе вес тысяч взглядов. Речь Трубецкого была шедевром политической и магической риторики. В ней не было ни слова о богах, чьи культы были практически уничтожены мной. Да, еще не везде, но я работаю над этим. Вместо этого он возносил наших предков, делая их новыми небожителями, пантеоном, от чьей воли и благословения исходило мое право на трон. Право, над которым не властны даже те самые боги — право древней крови.

— Воззрите на Мстислава, сына Олега из рода Инлингов! — голос мага гремел, наливаясь силой. — В нем — несгибаемая воля Великого князя Олега, что мечом и магией отстоял наши земли! В нем — светлый разум Ольги-Провидицы, что предвидела пути империи на тысячу лет вперед! В нем — ярость в бою и милосердие к побежденным Святослава Храброго! Он прошел через унижение и горе, дабы познать цену власти! Он принял на себя бремя правления в час смуты, дабы вернуть стране порядок и славу!

Каждое слово било точно в цель. Он не просто перечислял мои, сомнительные с моей точки зрения, достоинства. Он вписывал меня в историю, делал не просто наследником, а воплощением лучших черт всех великих правителей прошлого. Это была не коронация человека. Это была коронация идеи. Идеи сильной, единой, восстановленной империи.

— И ныне, по воле вашей, запечатленной в крови и законе, по Праву Древней Крови, я, хранитель заветов и артефактов державных, возлагаю на главу его Венец Императорский! Да примет он его не как украшение, но как щит и тягло! Да правит он не для славы своей, но для процветания земли нашей! Да будет правление его — твердынею для друзей и грозою для врагов! Да осенит его мудрость предков, и да укрепит длань его их несокрушимая воля!

Он сделал последний, торжественный шаг. Руки его с короной поднялись над моей головой. Я ощутил исходящий от артефакта жар, холод, мощь, тысячи голосов, шепчущих в один миг. Это было не просто золото и камни, а многовековая история, сжатая в единый, невероятно тяжелый символ.

И затем — корона опустилась на мою голову.

Физическая тяжесть оказалась оглушительной. Она вдавила меня в пол, заставив мускулы шеи и плеч напрячься до предела. Но это было ничто по сравнению с тяжестью магической, духовной. Мгновенный прилив силы — чужой, древней, бесконечно могущественной, хлынул в меня. Видения мелькали перед глазами — отгремевшие сотни лет назад битвы, дворцы, лица давно умерших людей, карты неизведанных земель. Это был не дар. Это была гиря. Ошейник долга, надетый навечно.

Но длилось это лишь мгновение. Поток усмирился, уложился в русло моей собственной воли, став ее частью, но не хозяином.

И в этот миг тишина в зале взорвалась.

Гром аплодисментов, криков «ура!», «да здравствует Император!», славословий и просто безумного, ничем не сдерживаемого ликования обрушился на своды, казалось, готовясь снести их. Зал утонул в овации. Это был не просто респектабельный стук ладоней, затянутых в перчатки — дворец накрыл ураган эмоций, вырвавшийся на свободу.

Я стоял, не двигаясь, под этим градом звуков, чувствуя, как корона давит на темя, и пытаясь не показывать, как мне это неудобно. Потом, подняв руку, я призвал к тишине. Шум стих, перейдя в напряженное ожидание.

Теперь была моя очередь. Пришлось выйти вперед и толкнуть речь. Я ее, разумеется, выучил заранее, до тошноты, до потери смысла. Слова о «доверии народа и предков», о «великом будущем империи», о «справедливости и порядке» лились сами собой, обкатанные и отполированные. Я пообещал наградить всех верных и стереть в порошок всех, кто посмеет встать на пути возрождения державы. Фразы звучали пафосно и пусто, но именно этого от меня и ждали.

— И да падет кара моя на головы врагов наших, внешних и внутренних! И да возрадуются те, кто верен престолу и отчизне! Ибо с сего дня для империи наступает новая эра! Эра смертных, впервые отринувших ложных богов. Эра людей, понявших, что над ними нет никого, кроме чистого неба, и никто не властен над их судьбой, кроме их самих. Эра силы, единства и славы!!!

Аплодисменты грянули с новой силой. Теперь ко мне потянулись и первые лица. Старая Гвардия подходила с почтительными, но исполненными собственного достоинства поклонами, и я обменивался с ними парой церемонных фраз. Потом — придворные, сановники, военные. Сплошной поток поздравлений, уверений в любви и преданности, сияющих глаз и подобострастных улыбок. Все это начинало невероятно утомлять. Голова гудела от шума, шея ныла под тяжестью короны, а щеки затекали от постоянной натянутой улыбки.

И сквозь все это я панически опасался одного — как бы эта чертова невероятно тяжелая корона не слетела с моей головы в самый неподходящий момент! Мысль о том, что я, новый Император, могу в прямом эфире, на коронации, транслирующейся на территории всей империи, уронить главный символ своей власти, заставляла меня держать голову неестественно прямо, словно в шейных позвонках застрял кол.

К счастью, церемониальная часть подошла к концу. Корону с моей головы с величайшими предосторожностями сняли и унесли в сокровищницу под несмолкающие аплодисменты. На смену на мою голову водрузили малую, повседневную корону — легкую, изящную, почти невесомую. Я едва сдержал вздох облегчения.

Объявили начало бала в честь коронации. Оркестр грянул торжественный полонез, и зал начал наполняться движением, шелестом платьев, звоном бокалов.

Пользуясь суматохой, я сделал несколько церемонных шагов в сторону танцующих пар, поймал понимающий взгляд церемониймейстера и, под предлогом необходимости «на минуту удалиться, дабы вознести благодарность предкам», быстрым шагом ретировался через боковой потайной ход за троном.

Оказавшись в тихом, прохладном коридоре для прислуги, я, наконец, расслабил плечи и вытер платком выступивший на лбу пот. До конца этого бесконечно длинного дня было еще далеко — бал, прием, вероятно, еще какие-нибудь церемонии. Но сейчас мне было нужно лишь одно — добраться до своих покоев, скинуть этот душный, тяжелый парадный мундир и надеть что-нибудь легкое. Хотя бы на час почувствовать себя не марионеткой на церемонии, а просто человеком.

Я ускорил шаг. Впереди были покои, тишина и краткая, но такая необходимая передышка. А за ними — долгая-долгая ночь и новое утро, с которого начиналось уже мое правление. Настоящее. Со всеми его угрозами, вызовами и надеждами.

Благодарю всех, кто выдержал и дошел до этой главы — ведь теперь и начинается все самое интересное. И если я прав — не забудьте поставить лайк Мстиславу. Уверен, он это заслужил.