Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 12

Глава 12

Боги атаковали без слов. Да и зачем они им, веками принимавшим молитвы, а не оскорбления? Мое вульгарное отрицание их сути оказалось хуже любой ереси. Оно было кощунством на уровне бытия.

Первый пришел Перун. Всегда первый. Громовержец, вершащий суд. Его пучок молний, еще секунду назад бывший лишь светящейся скульптурой, ожил, загудел, и сноп ослепительной энергии, раскалывающий камень и испаряющий сталь, ринулся на меня. Удар, способный испепелить целый легион.

Он угодил мне точно в грудь — и разбился. Не о щит, не о магический барьер. Он просто… разлетелся, как стеклянная бутылка, ударившаяся о гранитный утес. Искры, горячие и яркие, осыпались к моим ногам, шипя и потухая на полированном полу. Я даже не шелохнулся. Просто стоял и смотрел на него. На его прекрасное, совершенное лицо, искаженное теперь недоумением, переходящим в ярость.

— Что, громовержец? — спросил я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти задушевно. — Не по себе? Осечка вышла? Не переживай — в твоем возрасте это бывает.

Я не стал ждать ответа. Сделал шаг. Всего один. Но пространство сжалось, и я оказался перед ним. Мой меч Света, еще мгновение назад бывший просто сияющим клинком, описал в воздухе короткую, изящную дугу. Не для убийства. Для унижения.

Сверкнуло. От мраморного носа Перуна, столь величественного и орлиного, отлетел кусок. Небольшой, размером с кулак. Он с грохотом упал на пол, несколько раз подскочив, оставляя на полировке царапины.

Наступила тишина. Даже другие боги замерли. Перун, бог-воин, прикоснулся пальцами к тому, что осталось от его носа. Его серебряные глаза расширились от шока, в котором не было ничего божественного — лишь чисто человеческое, жалкое недоумение.

— Ты… — просипел он.

— Я, — перебил я его и повернулся к Велесу.

Бог подземного мира, скота и магии уже готовил свою атаку. Тени у его ног ожили, превратившись в щупальца из чистой тьмы, усыпанные горящими, как угли, глазами. Они потянулись ко мне, чтобы опутать, задушить, поглотить.

Я даже не стал использовать меч Тьмы. Я просто взглянул на них. На эти жалкие пародии на хтонические ужасы. Моя воля, закаленная в мирах, где тени были куда реальнее и страшнее, ударила по ним. Щупальца взвыли — тонко, по-змеиному, и рассыпались в прах.

— Уши торчат, Велес, — сказал я доброжелательно, подходя к нему. — Совсем не божественно. Давай-ка поправим. Руки бы отрубил тому, кто это создал.

Мой меч Света снова взметнулся. Два быстрых, точных движения. Два мраморных уха с легким стуком упали на пол. Велес отшатнулся, прикрывая голову руками, и его единственный глаз, полный мудрости, вспыхнул простой, животной болью. Ага, значит, могут чувствовать — танцуем дальше.

Сварог, небесный кузнец, попытался ударить меня своим молотом, кующим судьбы. Он обрушился на меня с силой, способной расколоть целый континент. Я поймал его на лезвие меча Тьмы. И молот… остановился. Не было грохота, не было вспышки. Абсолютная тьма моего клинка просто поглотила удар. Сварог напрягся, пытаясь сдвинуть свое оружие, но оно застыло, словно вкованное в саму реальность.

— Устал, кузнец? — поинтересовался я. — Тяжел стал молот-то? Может, пора на покой? Ваше время, знаете ли, прошло. Люди уже давно плавят сталь получше вашей.

Я оттолкнул его молот, и Сварог, могучий творец, отлетел к своему пьедесталу, с грохотом ударившись о него спиной.

И последняя — Макошь. Богиня судьбы. Она не стала атаковать. Она стояла, и ее пальцы быстро-быстро перебирали нить на своем веретене. Я почувствовал, как невидимые путы опутывают мою душу, пытаются дернуть за ниточки моей судьбы, заставить меня споткнуться, ослабнуть, совершить роковую ошибку.

Я рассмеялся. Истинно, от всей души.

— Судьба? — переспросил я, подходя к ней. — Ты пытаешься плести судьбу для того, кто сам рвал нити времени? Смешно.

Я опустил мечи. Они исчезли в небытии. Я подошел к Макоши вплотную. Она смотрела на меня своими бездонными глазами, и в них впервые появился страх. Не божественный гнев, а простой, человеческий страх женщины перед силой, которую она не может контролировать.

— Как ткачиха, ты дерьмо. Но попец зачетный, — сказал я и, без всякого почтения, шлепнул ее ладонью по той самой части тела, что у простых смертных женщин обычно скрыта под юбками.

Звук получился сочным, гулко разнесшимся по залу. Макошь вскрикнула — не от боли, а от унижения. Ее божественное, невозмутимое спокойствие разлетелось в прах. Она отпрыгнула от меня, прижимая руки к своему… достоинству, ее лицо пылало краской позора.

Я отступил на шаг, окидывая их всех взглядом. Четверо «богов». Один — с обрубком вместо носа. Другой — без ушей. Третий — тяжело дышит, опершись на свой бесполезный молот. Четвертая — унижена и в ярости. Жалкое зрелище.

— Отрыжка Инлингов! — загремел наконец Перун, вытирая с лица мраморную пыль. Его голос больше не гремел — он хрипел от бессильной ярости. — Я вспомнил тебя — выродок, что сумел обмануть время. Давно пора было извести ваш род! Мы были слишком милосердны!

— Милосердны? — я зло рассмеялся. — Вы были трусливы. Ничтожные боги! Жалкие трусы, сидящие в своей Прави и боящиеся высунуть нос в Явь! Вы питаетесь верой, как пиявки, но когда эта вера иссякает, вы становитесь вот этим! — я указал на них, на их изувеченные статуи. — Собранием калек, не способных даже на достойную месть!

Моя ярость, до этого сдерживаемая насмешками, начала вырываться наружу. Распаляясь, я шел на них, и они, эти великие небожители, отступали.

— Зачем вы пришли сюда? Чтобы опозориться? Ваше время вышло, ничтожные твари! Нет у вас более власти на земле Русской! Я не просто ваш враг! Я — ваш конец!

Я поднял руки. Мечи Света и Тьмы снова материализовались в них, но теперь они были не просто клинками. Они стали орудиями апокалипсиса. Свет пылал так, что плавился мрамор пола. Тьма впитывала в себя сам воздух, создавая вакуум, в котором гасли свечи и затихали звуки.

— Я уничтожу вас всех! — закричал я, и в моем голосе уже не было ничего человеческого. Это был рев самой Земли, требующей назад свою силу, свою душу, украденную этими паразитами.

Я ринулся в атаку. Теперь уже не для унижений. Для уничтожения. Я не сражался с ними, как с воинами. Я крушил идолов. Удар — и от Перуна остался лишь торс, валяющийся в пыли. Еще удар — Велес рассыпался на куски темного камня, испустив предсмертный, полный обиды вздох. Молот Сварога был рассечен надвое, а сам он обратился в груду раскаленного шлака. Макошь попыталась защититься, сплетая из своих нитей щит, но мой меч Тьмы поглотил и нити, и ее саму, не оставив ничего, кроме горстки пепла.

Я стоял, тяжело дыша, среди обломков. Вся мнимая святость Храма была уничтожена. Статуи — обращены в пыль. Жрецы, включая Аркадия и Серафиму, лежали ниц, некоторые без сознания, некоторые в слезах. Ведь их вера, их мир был разрушен на их глазах.

Я подошел к алтарю, где еще теплилось пламя свечей. Я взглянул на него, и пламя погасло.

— Слушайте, твари, где бы вы ни прятались, — проговорил я, обращаясь к пустоте, но зная, что меня слышат. — Это были лишь цветочки. Я обещаю вам — я приду в вашу обитель. В саму Правь. И когда я приду… Я не буду крушить статуи. Я буду крушить вас. Лично. И не останется от вас более ничего. Ни имени, ни памяти. Только пустота.

И тогда, откуда-то из самых основ мироздания, из самой ткани реальности, донесся ответ. Собранный, многоголосый, полный ненависти, но и… страха. Последнее слово, которое они могли мне бросить.

— МЫ… ЛИШАЕМ ТЕБЯ БЛАГОСЛОВЕНИЯ!

И храм, лишенный их силы, их присутствия, дрогнул. Своды затрещали. С колонн посыпалась штукатурка. Начиналось обрушение.

Грохот был оглушительным. Он рвал барабанные перепонки, глушил мысли, превращал мир в хаос падающих каменных глыб, клубов известковой пыли и летящих осколков витражного стекла. Свод Храма Всех Богов, лишенный божественной поддержки, которая веками скрепляла его камень, не просто рухнул. Он сложился, как карточный домик, подминая под себя тысячелетнюю историю, веру, надежды и страхи.

Мы выскочили на площадь за мгновение до того, как главный купол, с ужасающим, медленным скрежетом, погрузился в недра здания, увлекая за собой все, что было под ним.

Мои маги, бледные, с расширенными от адреналина и ужаса зрачками, откашливали пыль. Вега стояла рядом, ее рука сжимала мое предплечье — не для поддержки, а как подтверждение реальности происходящего. Ее лицо было серьезным, но в глазах я читал не страх, а мрачное удовлетворение. Она, как и я, видела в этом не трагедию, а хирургическое вмешательство. Вырезание раковой опухоли.

Я обернулся. На том месте, где секунду назад высился величайший храм Империи, зияла груда дымящихся обломков. Пыль медленно оседала, открывая жутковатую панораму разрушения. Ни криков, ни стонов. Те, кто остался внутри — Аркадий, Серафима, их приспешники — нашли себе могилу в руинах собственной веры. Мне было плевать. Они сделали свой выбор. Они предпочли умереть, чем жить в новом мире.

— Развалинами храма… удовлетворен, — проговорил я хрипло, смахивая с лица мраморную крошку, смешанную с потом.

Голос мой звучал глухо в наступившей вдруг звенящей тишине. На площади, за оцеплением моих гвардейцев, уже собиралась толпа. Они смотрели на руины с лицами, на которых читался ужас, смятение и какое-то странное, почти кощунственное любопытство.

И тут я вспомнил. Запись. Тонкий магический кристалл, висевший у меня на груди, активированный в самом начале конфронтации. Он запечатлел все. Мое превращение. Их жалкое «явление». Мое унижение богов. Их бессилие. И финальное разрушение.

Я вынул кристалл. Он был теплым на ощупь, и в его глубине переливались отсветы недавней битвы.

— Вега, — повернулся я к ней. — Нужно скопировать. И транслировать. Везде. По всем каналам связи. По всем магическим экранам в городах. В деревнях — через глашатаев, с показом проецируемых образов. Я хочу, чтобы это видели все. От князя до последнего крестьянина.

Она кивнула, без лишних слов взяв кристалл. Ее пальцы обхватили его, и он на мгновение вспыхнул ярче, рассылая десятки идентичных копий в руки ожидавших магов. Они тут же растворились в воздухе, чтобы доставить записи по назначению

— В центр! — скомандовал я, направляясь к своей машине. — Сейчас же.

Центр Имперских Коммуникаций был сердцем информационной сети государства. Многоэтажное здание, напичканное магическими артефактами, резонаторами, кристаллическими ретрансляторами. Здесь сидели операторы, голографисты, инженеры, чья работа заключалась в том, чтобы связывать гигантскую империю в единое целое.

Когда я вошел в главный зал, там царила предгрозовая тишина. Все уже знали. Запись уже облетела здание. Техники с бледными лицами смотрели на меня, как на пришельца из иного мира. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Готовьте эфир, — бросил я, не останавливаясь. — Общеимперский. Приоритет первый. Сейчас.

Меня проводили в круглую, затемненную студию. В центре стоял единственный стул, а вокруг — камеры, фиксирующие изображение, и резонаторы, транслирующие голос и образ напрямую в миллионы приемников по всей стране. Я сел. Не поправил мундир, не пригладил волосы. Я был в пыли и саже, с исцарапанными руками и горящими глазами. Таким меня и должны были увидеть. Шла запись моего боя с богами.

Оператор поднял руку, отсчитывая секунды. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Магические камеры вспыхнули мягким светом. Где-то в империи, на городских площадях, в тавернах, в крестьянских домах, где стояли общественные голопроекторы, в кабинетах аристократов — везде возникло мое изображение. Живое, настоящее, без прикрас.

— Люди Империи, — начал я. Голос мой был низким, уставшим, но абсолютно четким. — Вы только что видели запись. То, что произошло в главном храме столицы. Вы видели богов нашего пантеона. Вы видели, как они явились. И вы видели, что с ними стало.

Я сделал паузу, давая им осознать.

— Они слабы. Они беспомощны. Они не смогли защитить даже самих себя, не то что кого-то из вас. Они — обман. Величайшая и древнейшая ложь, под которой мы жили все эти века.

Я видел перед собой не камеры, а миллионы лиц. Я обращался к ним напрямую.

— Эпоха лживых богов прошла. Она закончилась сегодня, в этих руинах. Она должна закончиться и в ваших головах. Пришло время перестать верить в чудеса, дарованные небесами, перестать возносить им молитвы. Пришло время поверить в себя. В свои руки. В свой разум. В свою волю!

Я встал со стула, подошел к камере ближе. Мое лицо, испачканное и серьезное, должно было заполнить собой все их поле зрения.

— Вы думаете, они всегда были нашими защитниками? Вы ошибаетесь. Я расскажу вам настоящую историю. Не ту, что сочинили жрецы. Ту, что хранится в запретных анналах, в летописях, что они пытались уничтожить.

Я начал говорить. Спокойно, без пафоса, как будто рассказывая старую, давно известную мне историю. Я говорил о временах, отстоящих от нынешних на тысячи лет. О Великом Разрыве, когда граница между миром живых и миром мертвых, Навью, истончилась, и полчища мертвяков хлынули в Явь. Не из-за ошибки людей, а как последствие конфликта богов между собой.

— Люди сражались, — говорил я, и в голосе моем зазвучали стальные нотки. — Они гибли тысячами. Они стояли стеной, сжимая в окровавленных руках мечи и топоры. Они умирали, чтобы защитить своих детей, свои дома. А где же были боги? Где был Перун с его молниями? Где был Сварог со своим молотом?

Я снова сделал паузу, глядя в бездушные линзы камер.

— Они прятались. В своей Прави. В своем небесном убежище. Они смотрели, как мы гибнем, и боялись высунуть нос. Потому что мертвяки были угрозой и для них. Им было проще позволить нам сгинуть в этой мясорубке, чем рисковать собой.

В зале коммуникаций стояла мертвая тишина. Техники застыли у своих аппаратов, забыв о работе.

— А когда мы, ценой миллионов жизней, ценой крови и невероятных усилий, отбросили мертвяков обратно в Навь и залатали разрыв… Вот тогда они появились. Спустились с небес, сияющие и величественные. И сказали: «Это мы спасли вас. Это по нашей молитве враг был повержен». И потребовали за свое «спасение» благодарности. Поклонения. Жертв. И вы… вы поверили. Потому что были измотаны, потому что хотели верить в чудо. И так родилась великая ложь.

Я ударил кулаком по ладони. Резкий, сухой звук громко прозвучал в эфире.

— Они не спасители. Они — воры. Они украли нашу победу. Они превратили нашу скорбь и нашу доблесть в инструмент для своего обогащения и возвеличивания. Они веками сидели на наших шеях, высасывая из нас силы, требуя подношений, диктуя свои законы, пока мы строили, пахали и умирали за империю, которая по-настоящему была нашей, а не их!

Я говорил долго. Я говорил о том, как они манипулировали историей, как травили самых умных и смелых, объявляя их еретиками. Как натравливали народы друг на друга, чтобы собирать кровавую жатву с полей брани. Я разбирал их, этих «богов», по косточкам, пока от их величия не оставалось ничего, кроме жалкого, трусливого нутра.

— С сегодняшнего дня все меняется, — заключил я, и в голосе моем снова зазвучала неумолимая воля. — Храмы будут закрыты. Земли и богатства, накопленные жрецами, вернутся в казну и пойдут на строительство дорог, больниц, школ. На защиту границ от настоящих врагов — тех, кто решил, что мы ослабли. Но мы покажем им, что такое сила! Не сила богов, а сила людей, объединенных одной целью! Сила разума, стали и несгибаемого духа!

Я посмотрел в камеру в последний раз, вкладывая в взгляд всю свою уверенность.

— Вера в себя — вот единственная вера, которая чего-то стоит. Опоры нет ни на небе, ни на земле. Опора — это мы сами. Запомните это. Империя — это вы. Вы — это империя.

Я дал знак рукой. Трансляция прервалась. Камеры погасли.

В студии воцарилась тишина. Я стоял, чувствуя, как адреналин окончательно покидает мое тело, оставляя после себя чудовищную, всепоглощающую пустоту. Я только что перевернул мировоззрение миллионов людей. Я объявил войну не только земным врагам, но и самим основам мироздания. Я выкорчевал столп, на котором держалась империя веками. Что будет дальше? Война? Хаос? Или рождение чего-то нового?

Я не знал. Я чувствовал лишь ледяную усталость, пронизывающую до костей.

Не говоря ни слова, я вышел из студии, прошел мимо замерших техников, вышел на улицу и сел в лимузин.

— Во дворец, — тихо сказал я шоферу.

Машина тронулась. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах стоял гул, а перед глазами проплывали обломки храма и лица богов, искаженные болью и унижением.

Я выиграл битву. Но война за души людей только начиналась. И я был до смерти уставшим главнокомандующим в этой войне. Опустошенным морально и физически. Одиноким пророком новой, безбожной эры, который ехал в свой дворец, чтобы провалиться в беспамятный сон и на мгновение забыть о грузе, который взвалил на свои плечи.