Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 15

Глава 15

Возвращение в Императорскую школу Искусств и Наук на сей раз было иным. Не тайным проникновением в образе долговязого подростка, а официальным визитом, обставленным со всей подобающей моему статусу помпой. Кортеж из черных машин, эскорт моих гвардейцев в парадной форме, застывших по стойке «смирно» у полированных дубовых дверных створок главного входа. В воздухе здесь витал запах уже не мела и детской энергии, а воска, дорогих духов и напряженного ожидания.

Меня встречала лично княгиня Тамара Алексеевна Звягинцева в окружении цвета преподавательского состава — седовласых магов, строгих наставниц по этикету, ученых мужей с умными, пронзительными глазами.

Сама директриса была, как и обещали досье, прекрасна. Лет тридцати пяти, с темными волосами, уложенными в элегантную, но не вычурную прическу, в строгом, но безупречно сидящем платье цвета морской волны. Ее лицо было интеллигентным, с тонкими чертами и внимательным, оценивающим взглядом. В ее поклоне, уместном и почтительном, чувствовалась не робость, а уверенность хозяйки, принимающей важного, но желанного гостя.

— Ваше Императорское Величество, — ее голос был низким, мелодичным и невероятно убедительным. — Для школы величайшая честь принимать вас в своих стенах.

— Княгиня, — кивнул я, позволяя губам растянуться в светскую, ничего не значащую улыбку. — Благодарю за приглашение. Я наслышан о ваших успехах.

Нас проводили в парадную столовую — высокий зал с резными панелями, где на огромном столе уже был накрыт изысканный обед. Фарфор с гербом школы, хрустальные бокалы, серебряные приборы. Все дышало традицией, порядком и… дороговизной.

За столом, под негромкую фоновую музыку, велись светские беседы. Говорили о новых педагогических методиках, о предстоящей выставке ученических работ, о погоде. Ни слова о мятежах на окраинах, о пустой казне, о том, что я, сидящий во главе стола, несколько часов назад лупил по физиономиям их воспитанников. Это был изящный, отлаженный балет лицемерия, и я играл в нем свою роль, кивая и делая вид, что меня интересуют тонкости различия в подходах к преподаванию древних языков.

Я наблюдал за Звягинцевой. Она была безупречна. Остроумна, эрудированна, легко парировала самые каверзные вопросы моих сопровождающих чиновников, вскользь упоминая о «некоторых трудностях», но не акцентируя на них внимания. Она ждала. Ждала момента, когда мы останемся наедине.

И этот момент настал. Когда десерт был съеден и кофе пригублен, она мягко, но настойчиво пригласила меня в свой кабинет «для обсуждения перспектив развития школы».

Ее кабинет был отражением ее самой. Просторный, светлый, с высокими окнами в сад. Книги от пола до потолка, не пыльные фолианты для показухи, а явно читаемые, с закладками. На столе — порядок, ни одной лишней бумаги. На полках — не безделушки, а магические артефакты, дипломы, модели сложных механизмов. Здесь пахло знаниями, а не ладаном.

— Ваше Величество, — начала она, усаживаясь напротив меня в кожаное кресло, — вновь благодарю вас за визит. Позвольте перейти к делу. Наша школа — жемчужина имперского образования. Но и жемчужине нужна оправа. Наши лаборатории требуют модернизации. Магические реактивы дорожают. Мы хотим открыть новые факультеты — прикладной теургии и инженерии магических систем. Для этого нам необходимо увеличение финансирования на сорок процентов. А также выделение земель под новый учебный полигон.

Она говорила гладко, подкрепляя свои слова заранее заготовленными графиками и отчетами. Все разумно, все логично. И все — ложь. Ложь не в цифрах, а в молчании о главной проблеме, которая гноилась в стенах этого прекрасного здания.

Я выслушал ее, дал ей выговориться. Потом откинулся на спинку кресла.

— Все это очень интересно, Тамара Алексеевна. Но прежде чем говорить о будущем, давайте разберемся с настоящим. Меня интересует один вопрос. В вашей жемчужине образования, судя по некоторым данным, процветает травля. Издевательства сильных над слабыми. Высших аристократов — над теми, кто попроще.

Она не моргнула глазом. Ее лицо сохранило то же учтивое, внимательное выражение.

— Ваше Величество, я не совсем понимаю. У нас строгий устав. За любым проявлением нетерпимости следит педсовет. Возможно, вы имеете в виду некие детские конфликты, неизбежные в любом коллективе?

— Я имею в виду систематическую травлю одной из ваших учениц, — мои слова прозвучали тише, но стали тверже. — Васильевой Лишки Анатольевны. Девочки, которую я лично устроил в ваше заведение.

— Ах, Лизавета… — на ее лице на мгновение появилось что-то вроде легкой досады. — Милая, но несколько замкнутая девочка. Я уверена, что некоторые трения с одноклассниками вызваны лишь ее… недостаточной интеграцией в коллектив. Мы работаем над этим.

Она делала вид. Играла в игру «ничего не знаю, все под контролем». Она защищала не детей, а репутацию своего заведения. Потому что признать проблему — значит, признать свое несовершенство.

— Тамара Алексеевна, — я наклонился вперед, упираясь локтями в стол. — Давайте не будем тратить время. Я пришел сюда не за отписками. Я пришел за решением.

Я достал телефон и пустил короткий прозвон. Через несколько мгновений дверь кабинета открылась, и появились Настя и Лишка, которых я ранее вызвал.

Лишка вошла, съежившись, словно стараясь занять как можно меньше места. Ее глаза были опущены в пол, пальцы безнадежно теребили край платья. Она была живым воплощением страдания.

Настя же вплыла в кабинет с таким видом, будто это она здесь императрица. Голова высоко поднята, взгляд прямой, вызывающий. Ей, выросшей при дворе, подобное лицемерие было отвратительно.

— Сестра, — обратился я к Насте. — Пожалуйста, расскажи княгине, что происходит в ее «дружном коллективе».

Настя не стала церемониться. Она выложила все. Имена, даты, конкретные случаи. Насмешки, отобранные вещи, толчки, оскорбления. Она говорила резко, зло, с той самой прямотой, которую не могли позволить себе ни я, ни испуганная Лишка. Она не боялась последствий. Да и чем простая княгиня может навредить сестре императора?

— … а вчера Стас Оболенский снова назвал ее «вонючей крестьянкой» и толкнул так, что она упала, — закончила Настя, сверкнув глазами в сторону Звягинцевой. — И это — в лучшей школе империи? Где вы воспитываете будущую элиту? Элиту трусов и подлецов? Так вы относитесь к девочке, за судьбой которой следит лично император⁈

Лишка тихо всхлипнула, не в силах сдержать слез. Этот звук, такой тихий и такой пронзительный, казалось, повис в воздухе, обличая все красивые слова директрисы.

Звягинцева сидела неподвижно. Ее безупречный фасад дал трещину. Сначала в ее глазах мелькнуло раздражение — на Настю, на меня, на эту ситуацию. Потом — растерянность. И наконец — тяжелое, вымученное понимание. Игра была проиграна, и она это осознала. К тому же, это была ее непростительная ошибка — допустить, чтобы любимицу императора подвергали травле. На что она вообще надеялась? Что я не узнаю? Но теперь она понимала, что может легко лишиться этого удобного кресла, в котором сидела.

Она медленно выдохнула и опустила взгляд.

— Я… приношу свои глубочайшие извинения, Ваше Величество. И вам, Лизавета. Видимо, я… недооценила масштаб проблемы. Мы примем меры. Виновные будут строго наказаны.

— Наказание — это следствие, Тамара Алексеевна, — холодно сказал я. — А мне нужно решение. Системное. Чтобы это не повторилось. Ни с Лишкой, ни с кем-либо другим.

Я встал и подошел к окну, глядя на ухоженные сады школы.

— Вы хотите денег? Новые лаборатории? Перспективные кадры? Хорошо. Но по моим правилам. Я вижу здесь болезнь — кастовость, презрение к тем, кто не родился в шелковых пеленках. И лечить ее нужно не наказаниями, а изменением самой среды.

Я повернулся к ней.

— Вот мое предложение. С этого учебного года школа открывает подготовительные курсы. Набор — на конкурсной основе. Пятьдесят процентов мест — для детей аристократов. Остальные — для талантливых детей из простых семей. Горожан, крестьян, солдатских детей. Обучение, проживание и питание за счет государственной казны. Они будут учиться вместе. Есть вместе. Жить в одних общежитиях. Пусть ваши юные аристократы увидят, что ум, талант и характер не зависят от титула. Пусть научатся видеть в них не «вонючих крестьян», а будущих коллег, магов, инженеров. Может быть, даже друзей.

Звягинцева смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. Это был настоящий шок. Такое предложение ломало все устои, всю многолетнюю историю Императорской школы как заведения для избранных.

— Но… Ваше Величество… родители… сопротивление… — она не находила слов.

— Родители будут молчать, если понимают, в чьей власти находятся их титулы и состояния, — отрезал я. — А сопротивление… — я улыбнулся, но в улыбке не было тепла, — с сопротивлением я разберусь сам. Ваша задача — воплотить это в жизнь. Согласны?

Она молчала, глядя то на меня, то на плачущую Лишку, то на злющую Настю. В ее глазах шла борьба. Борьба между консерватором-администратором и тем просвещенным умом, о котором мне говорили. Ну, и мое предложение, напоминавшее больше приказ, не оставило ей выбора.

Наконец, она медленно кивнула. Это был не восторженный жест, а жест капитуляции и… принятия.

— Хорошо, — выдохнула она. — Мы… попробуем. Но это будет непросто.

— В наше время ничего простого не бывает, — сказал я, подходя к Лишке и кладя руку ей на плечо. Девочка вздрогнула, но не отстранилась. — Главное — начать. Исправить свою ошибку.

Я вышел из кабинета, оставив директрису наедине с ее мыслями и с двумя девочками, олицетворявшими собой старую проблему и, возможно, новое будущее. Это была не победа в бою и не политическая интрига. Это была маленькая, но важная битва за души. И в этой битве я был готов сражаться до конца.

Возвращение во дворец после визита школу было похоже на переход из одного поля боя на другое. Там — тихая, подлая война за детские души, которую я, кажется, выиграл ценой небольшого, но принципиального переворота в устоях. Здесь же меня ждали сводки с фронтов настоящих, где скоро уже начнет литься кровь, и фронтов теневых, где лились интриги.

Едва я переступил порог своего кабинета, сбросив парадный мундир, как ко мне почти бегом подошел дежурный офицер. На его лице — смесь почтительности и легкой тревоги.

— Ваше Величество, от Министерства иностранных дел срочное донесение. Чрезвычайной важности.

Я взял протянутый ему конверт с личной печатью князя Оболенского. Сургуч лопнул с сухим треском. Внутри лежал короткий, емкий текст, написанный убористым почерком министра.

«Ваше Величество. Посол Империи Кёре, господин Чжун Ли, в течение последних трех дней настойчиво, но крайне деликатно добивается тайной аудиенции. Встречу просит организовать в обход всех протоколов. Мои источники в его свите намекают, что речь может идти о предложении, затрагивающем наши… восточные границы. Учитывая состояние дел у Кёре, считаю встречу целесообразной. Жду ваших указаний. Оболенский.»

Кёре. Это имя заставило меня на мгновение забыть и о школьных проблемах, и о мятежных губерниях. Империя Кёре. Древнейшее, могущественнейшее государство, подмявшее под себя больше половины Азии. Цивилизация, чья история измерялась не веками, а тысячелетиями. И — естественный, лютый, непримиримый враг Цинь. Их вялотекущий конфликт, временами перераставший в полномасштабные войны, длился уже так долго, что стал частью ландшафта мировой политики.

Если циньцы для нас были угрозой с востока, то Кёре видели в них таких же варваров, какими циньцы видели нас. Закон сохранения врагов моих врагов. Мы не были союзниками с Кёре. Мы были невольными попутчиками в противостоянии общему противнику. И то, что их посол, человек, по сути, второго ранга в дипломатическом корпусе, решился на тайную встречу… это пахло либо отчаянием, либо уникальным шансом.

— Передайте Оболенскому — организовать. Сегодня. Глубокой ночью. Здесь, в малой приемной. Только он, посол и я. Полная секретность, — отдал я приказ офицеру.

Пока готовилась встреча, я погрузился в досье, которое мне оперативно доставили из архивов Министерства и из паутины Разумовского. Картина вырисовывалась сложная, но весьма красноречивая.

Империя Кёре, при всей своей мощи, переживала не лучшие времена. Старый император дряхлел, а наследник, принц Иджун, был молод, неопытен и, по слухам, находился под сильным влиянием военной партии. Сама же военная партия была расколота на тех, кто выступал за продолжение Священной Войны с Цинь до победного конца, и тех, кто понимал, что империя истощена.

К тому же, на южных границах Кёре активизировались пираты-вако, грабившие прибрежные города, а на севере кочевые племена джурчжэней начали проявлять несвойственную им дерзость. Цинь, почуяв слабину, в последний год значительно усилили давление, проводя постоянные провокации на границе.

Их посол, Чжун Ли, был карьерным дипломатом, известным своим острым умом, прагматизмом и… отсутствием иллюзий. Он не был ястребом. Он был человеком, который видел проблемы и искал пути их решения. Любой ценой.

Изучив все это, я уже довольно четко представлял, чего он хочет. Он искал рычаг. Способ либо ослабить Цинь, либо заставить его отвлечься. А кто может исполнить роль такого рычага лучше, чем другой сосед Цинь, который как раз продемонстрировал свою… агрессивную независимость, разгромив храмы и поссорившись со всей аристократической верхушкой?

Ночь опустилась над дворцом, густая и беззвездная. В малой приемной, куда я велел не впускать даже прислугу, горел лишь камин и несколько свечей, отбрасывавших трепещущие тени на стены, увешанные старыми картами. Воздух был наполнен тишиной и ожиданием.

Ровно в назначенный час дверь бесшумно открылась. Первым вошел князь Оболенский. Он был бледен и сосредоточен. За ним, ступая бесшумно, как кот, проследовал невысокий, щуплый мужчина в простом, темном халате, без каких-либо знаков отличия — посол Чжун Ли.

Его лицо было узким, скуластым, с темными, раскосыми глазами, которые казались абсолютно черными в полумраке комнаты. Его движения были плавными, экономичными. Он не выглядел ни напуганным, ни подобострастным. Он был собран, как часовой механизм.

— Ваше Императорское Величество, — его голос был тихим, но очень четким, с легким, певучим акцентом. Он склонился в безупречном, по их меркам, поклоне. — Прошу прощения за столь поздний визит и за те неудобства, что мы вынуждены причинять.

— Господин посол, — я кивнул, оставаясь сидеть в своем кресле у камина. Я не предложил ему сесть. Это была часть игры. — Ваша настойчивость говорит о важности дела. Говорите.

Он выпрямился, его руки были спрятаны в широких рукавах.

— Мой повелитель, Сын Неба, с интересом наблюдает за стремительными… изменениями в вашей великой империи. Он видит в вас человека решительного. И сильного.

— Лесть — плохое начало для тайных переговоров, — сухо парировал я. — Вы находитесь в тысячах километров от вашего Сына Неба, господин посол. И пришли ко мне ночью, скрываясь ото всех. Давайте опустим церемонии. У вас есть проблема. У меня — тоже. Возможно, наши проблемы имеют общий корень.

На его невозмутимом лице на мгновение мелькнуло нечто вроде уважения. Он оценил прямолинейность.

— Вы говорите о Цинь, — констатировал он.

— Я говорю о хищнике у моих восточных ворот, который почуял, что добыча ранена, — поправил я его. — Ваша империя для них — старый, могучий зверь, которого они боятся, но за которым охотятся. Моя — молодая, но дерзкая, и они считают ее легкой добычей. Они ошибаются в обоих случаях. Но чтобы доказать им это, нужны действия.

— Действия требуют ресурсов, — мягко сказал Чжун Ли. — А ресурсы, как мне известно, у вас сейчас направлены на… внутреннее устроение.

Он был прекрасно обо всем осведомлен. Разумовский был прав.

— У меня достаточно ресурсов, чтобы сделать больно любому, кто сунет свой нос в мои земли, — я сделал паузу, давая ему прочувствовать угрозу. — Но я предпочитаю, чтобы мои враги были заняты на других фронтах.

Мы смотрели друг на друга через полумрак. Понимание витало в воздухе.