Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 11

Глава 11

Воздух в Храме Всех Богов был густым, тяжелым, спертым от тысячелетий непрерывного курения ладана. Он вязким одеялом окутывал все вокруг, пропитывая золото мозаик, мрамор колонн и души тех, кто сюда входил.

Этот запах всегда вызывал у меня приступ глухой, животной ярости. От него тянуло ложью. Покорностью. Он пах страхом, возведенным в ранг добродетели.

Моя небольшая свита ступала по отполированному до зеркального блеска полу главного нефа. Я шел впереди. Не в императорских регалиях, а в своем простом, темном, почти что походном мундире. На мне не было ни короны, ни горностаевой мантии. Только сталь меча у бедра — да, я решил не забывать старого друга и на всех церемониях появляться именно с ним. В моих глазах читалась холодная решимость.

За мной, чуть поодаль, двигались Вега и еще трое магов из моей личной охраны — не жрецы, не служители культа, а практики, чья магия была такой же острой и функциональной, как клинок. Сильные, абсолютно преданные — принесшие клятву крови и магии моему роду. Двое были второй ступени, один — первой.

Их имен я не знал, они явились сразу после падения Шуйского. Долго мы не разговаривали — все и так было понятно. В день смерти императора они выполняли какое-то задание, а когда вернулись, все было кончено. Старый император пал, а новая императрица в них не нуждалась. Точней, не так — скорей, их присутствие могло ей навредить. Они сильны, но не всесильны. И они ждали, когда трон обретет своего настоящего правителя. Дождались меня.

И вот теперь они вернулись, готовые возобновить службу, и я их принял. Потому что мы нуждались в преданных людях, а клятва крови говорила сама за себя.

Сейчас они шли открыто, а по краям, в пространстве между колоннами, бесшумно скользили мои Духи-Воины, их полупрозрачные тела искажали свет, словно марево.

Нас было мало. Но мы были концентрацией воли, ее воплощением. Воли, которая не намерена была ничего просить.

— Стой! Безбожник! Не оскверняй ногами священный пол!

Двое служек в белых, расшитых золотом ризах преградили нам путь у огромных бронзовых врат, ведущих в святилище. Их лица, юные и гладкие, были искажены не столько праведным гневом, сколько привычной, застарелой надменностью. Они, эти мальчишки, за века всеобщего поклонения возомнили себя не просто слугами, а едва ли не голосами самих богов.

Я даже не взглянул на них. Легкий, почти незаметный жест пальцем. Один из моих Духов-Воинов материализовался позади них. Мелькнули тени. Послышался глухой стон, хруст ткани, и оба служки, скрученные, с заткнутыми ртами, бессильно повисли в воздухе, удерживаемые незримой силой. Их широко раскрытые, полные ужаса глаза были единственным, что еще выражало какую-то жизнь в их парализованных телах.

Мы молча прошли мимо. Врата перед нами распахнулись сами, будто подчиняясь силе, исходившей от меня.

И вот он, главный зал. Гигантское, уходящее ввысь пространство, где свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, окрашивал все в мистические багрово-синие тона. И, купаясь в этом свете, стояли ряды идолов. Боги древней Руси, высеченные из мрамора, отлитые из золота, инкрустированные самоцветами.

Я шел по центральному проходу, и мой взгляд, тяжелый и брезгливый, скользил по их ликам. Вот он, Перун. Бог-громовержец. Восседал на колеснице, с пучком молний в руке. Лицо — маска яростной, но благородной мощи… Какая ложь! Я прекрасно помнил его истинное лицо — хищное, коварное, жаждущее не справедливости, а кровавых жертв и рабского трепета. А этот идол был лишь красивой упаковкой для древнего зла.

Рядом — Сварог, небесный кузнец. Седая борода, добрые, мудрые глаза, молот в руках. Эдакий добрый дядюшка. Всевышний ремесленник. По факту — тот еще хищник, холодный и расчетливый, кузнец не мира, а оков для человеческого духа.

Велес, Дажьбог, Макошь… Десятки разных фигур, застывших в величественных позах. Все красивые, все величественные. И все — гнилые изнутри.

Они не давали людям сил, а высасывали их. Они не защищали. Требовали защиты в обмен на призрачные обещания. Эта галерея сверхъестественного паразитизма вызывала у меня тошноту.

И в конце зала, перед алтарем, пылающим десятками свечей, нас ожидали две фигуры в ослепительно белых ризах.

Первожрец Аркадий. Он казался еще выше и суше, чем в моем кабинете. Его лицо, испещренное морщинами, было поднято, глаза горели фанатичным огнем. От него исходила почти физическая аура непоколебимой уверенности в своей правоте. Рядом с ним — мать Серафима. Ее худая, аскетичная фигура казалась стержнем, вокруг которого закручивалась вся ненависть храма. Ее пальцы сжимали посох с солнечным диском, костяшки побелели.

За ними, в полумраке, выстроились еще человек двадцать служителей храма. Не служек, а взрослых, сильных мужчин и женщин. Маги. Их магия висела в воздухе плотным, готовым к удару клубком. Они не уступали силой моим сопровождающим.

Воздух в зале загустел до предела, наполнившись невысказанными заклинаниями и смертельной угрозой.

— Ни шагу больше, Мстислав! — голос Аркадия грянул под сводами, многократно усиленный акустикой зала и, возможно, магией. Он звучал так, словно это говорила сама каменная глыба. — Ни шагу по этому благословенному месту, осквернитель! Безбожник! Убирайся прочь! Ты и твоя падшая свита не найдете здесь ничего, кроме гнева небес! Тебе тут не рады!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Свечи на алтаре вздрогнули, и пламя их наклонилось в нашу сторону, словно указывая на врага.

Я остановился в десяти шагах от них. Мои люди замолкли, застыли, готовые к бою. Я чувствовал, как за спиной сгущаются тени моих Духов. Тишина стала звенящей, разрываемой лишь треском свечей и тяжелым дыханием жрецов.

Я не стал кричать в ответ. Мой голос прозвучал тише, но он был подобен лязгу стали, перекрывающему любой гром. В нем не было святости. В нем была власть. Земная, жестокая, неоспоримая.

— Мой храм, — начал я, и первое же слово заставило Аркадия вздрогнуть. — Стоит на моей земле. Каждый камень в его стенах добыт в каменоломнях, что принадлежат моей казне. Золото, что покрывает этих идолов, — из моих рудников. Деньги, на которые ты живешь, жируешь и рядишь своих служек в шелка, — из налогов, что платят мои подданные. Мои люди, — я сделал шаг вперед, и жрецы за спиной Аркадия инстинктивно отступили, — приносят тебе подношения, в то время как их дети могли бы есть досыта.

Я сделал еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше пяти метров.

— Ты говоришь о благословенном месте? Это место благословлено лишь моим терпением. Которое на исходе.

Я видел, как гнев искажает лицо Аркадия. Он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном. Он был голосом богов. На его беду, я был тем, кто в богов не верил.

— Не смей… — прошипел он.

— СКЛОНИСЬ! — мой голос сорвался на рык. Тот самый, первобытный рык разъяренного зверя, защищающего свою территорию. Он прокатился по залу, заставив содрогнуться даже моих магов. Витражи задребезжали. — СКЛОНИСЬ, ЧЕРВЬ, ПЕРЕД ИМПЕРАТОРОМ! ПЕРЕД ЕДИНСТВЕННЫМ ХОЗЯИНОМ ЗЕМЛИ РУССКОЙ!!!

Вложив в эти слова всю свою ненависть к ним, к их лжи, ко всей этой прогнившей насквозь системе, я сразу дал понять — мира между нами не будет. Моя воля, моя ярость ударила в Аркадия физической волной.

Он отшатнулся, его величественная поза сломалась. Мать Серафима вскрикнула, подняв посох, и от его навершия брызнул ослепительный свет, создавая перед ними барьер.

Время замерло. Оно сжалось в точку, висящую на острие иглы. В зале не было слышно ни звука. Только два противоборствующих поля — одно, пылающее верой и яростью оскорбленной святыни, и другое — холодное, стальное, отрицающее саму основу этой святыни.

Маги с обеих сторон замерли в боевых стойках, пальцы сжимали жезлы, губы шептали первые слова заклинаний. Духи-Воины обрели четкие очертания, их пустые глазницы были устремлены на жрецов. Пламя свечей застыло, не колеблясь.

Один миг. Одно слово. Одно движение. И священнейшее место Империи превратится в кровавую баню. Чаша весов колебалась, готовая рухнуть в бездну. И в этом звенящем молчании, в предгрозовом затишье, отсчитывались последние секунды до неизбежного.

Тишина, последовавшая за моим ультиматумом, была гуще и тяжелее любого крика. Она была взвесью из праха тысячелетий, страха смертных и холодной ярости тех, кто притворялся богами. Воздух трещал от напряжения, как перегруженная магическим разрядом кристаллическая решетка.

— Или ты подчинишься мне, — произнес я, и мой голос, тихий, почти интимный, тем не менее, был слышен в самом отдаленном уголке гигантского зала, проникая в уши и в мозг, как тонкое шило, — или я разрушу этот храм до основания. Камень за камнем. А после… после я пройдусь огнем и мечом по всей империи. И ничего не останется от ваших алтарей и кумиров.

Первожрец Аркадий стоял, не шелохнувшись, но я видел, как мельчайшие сосуды на его висках пульсируют от бешенства. Его вера сталкивалась с моим отрицанием, и от этого столкновения искрило так, что вот-вот мог вспыхнуть сам воздух.

— Я подчиняюсь лишь богам, жалкий смертный, — прошипел он, и его голос потерял прежнюю громовую мощь, став ядовитым и змеиным. — Ты — прах. Тлен. Пусть я умру сегодня, но поверь — ты не намного дольше проживешь. Ты поднял руку на небо. И небо тебя накажет.

— Это твое последнее слово? — спросил я, и в моем голосе не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь ледяная, окончательная определенность.

И тогда я отпустил последние оковы, сдерживавшие мою суть. Человеческая оболочка, столь удобная для управления, начала плыть. Кости с хрустом удлинялись, мышцы наливались силой, которую не могла дать никакая человеческая анатомия. Шерсть, темная, как вспаханная осенняя земля, пробилась сквозь кожу. Я чувствовал, как челюсть вытягивается, превращаясь в мощную пасть, увенчанную клыками, способными перекусить стальную балку.

Я рос, поднимаясь на задних лапах, пока моя голова не достигла пятнадцатифутовой отметки, почти касаясь сводов. Я не был зверем в полном смысле. Я был Духом-Образом Земли. Воплощением ее древней, неумолимой мощи, которой нет дела до молитв и кумиров. Я был тем, что было здесь до них. И что останется после.

Время, и вправду, замерло. Жрецы и маги с обеих сторон застыли в изумлении и ужасе, глядя на это проявление силы, не вписывавшейся ни в один из их канонов.

И тогда случилось то, чего я, в сущности, и ждал. То, на что надеялся, когда пришел сюда, подготовившись к встрече. Боги — или то, что за них выдавалось — не могли стерпеть такого вызова.

Это началось со статуи Перуна. Его мраморная рука, сжимавшая пучок молний, вдруг вспыхнула ослепительным, бело-голубым светом. Свет не был отраженным. Он исходил изнутри. Трещины, подобные молниям, поползли по камню, и с тихим, словно бы недовольным гулом, каменная оболочка осыпалась, как скорлупа. И на пьедестале возник бог воинов.

Он был высок, строен, облачен в доспехи, казавшиеся сплетенными из самих грозовых туч. Его лицо было прекрасно и ужасно одновременно — острые черты, горящие, как расплавленное серебро, глаза, в которых плясали отражения бурь. В руке он сжимал настоящий пучок молний, трепещущий и гудящий смертоносной энергией. От него пахло озоном, раскаленным металлом и… властью. Древней, безжалостной властью того, кто вершит суд карающей десницей.

Но для меня он был не богом-судьей. Он был тираном. Существом, которое веками требовало в жертву лучших воинов на поле боя, которое упивалось страхом и яростью, которое создавало гром и молнии не как стихию, а как орудие устрашения.

— Перун, — прошептал я, и мой голос, исходящий из гулкой груди медведя, был похож на подземный толчок.

Следующей ожила статуя, стоявшая в тени за алтарем. Тень сгустилась, стала плотной, живой. Из нее вышел Велес.

Он был иным. Не статным воином, а чем-то более древним и хтоническим. Его тело, облаченное в темные, лохматые шкуры, казалось, состояло из самой тьмы и плодородного ила. Один его глаз горел мудростью тысячелетий, другой был скрыт повязкой, под которой, я знал, таилась бездна. В его руках не было оружия — только посох, обвитый живым, угрожающе шипящим змеем. С его появлением в воздухе запахло лесной чащей, влажной землей, грибами и тайной.

Бог скота, богатства и судья себе подобных. Для толпы — покровитель. Для меня — обманщик и похититель. Тот, кто заманивал несчастных в свои леса-ловушки, кто стерег души мертвых не как хранитель, а как тюремщик, кто торговал благополучием, требуя за него не честный труд, а рабское поклонение.

Рядом с ним каменная глыба, изображавшая Сварога, залилась ровным, горячим светом, словно раскаленный металл. И сам Сварог ступил вперед. Он выглядел как могучий кузнец, седой и бородатый, с молотом в руках, от которого исходил жар плавильной печи. Его кожа напоминала отшлифованный булат, а глаза были как два кусочка раскаленного угля.

Бог-творец, небесный кузнец. Создатель мира… Все это ложь. Он был не творцом, а формовщиком. Он выковал не мир, а его клетку. Его законы, его «правильный порядок» были цепями на руках человечества. Его молот был не инструментом созидания, а молотом карающим, выбивающим любую искру инакомыслия.

И последней, с тихим, как шелест пряжи, звуком, сошла со своего пьедестала Макошь. Высокая женщина вбогатом одеянии цветов спелой ржи и темной земли. В ее руках — веретено, с которого тянулась нить, мерцающая, как паутина, сотканная из лунного света и человеческих судеб. Ее лицо было спокойным и прекрасным, но в глубине глаз таилась бездна холодной, безличной судьбы. Богиня судьбы, плодородия, покровительница женщин. Для них — мать и заступница. Для меня — тюремщица в бархатных перчатках. Та, что пряла нити жизней, делая их предопределенными, лишая воли, выбора. Та, что давала плодородие не из щедрости, а в обмен на покорность, превращая земледельца в своего данника.

Они стояли передо мной. Четверо. Главные в пантеоне. Не иллюзии, не проекции. Они были настоящими, но в то же время нет. Я чувствовал их мощь, их древность, их абсолютную, недоступную человеческому пониманию природу. Они были стихийными силами, обретшими сознание и возомнившими себя богами. И в то же время они были слабы — такой вот парадокс.

Аркадий, увидев их, пал на колени, и за ним, как подкошенные, рухнули все жрецы. Их лица сияли экстазом и страхом.

— Владыки! — вскричал Первожрец. — Вы пришли! Накажите нечестивца!

Перун поднял свою руку с молниями. Голос его был подобен грохоту тысячи барабанов.

— Кто ты, тварь, посмевшая принять облик Святой Земли и бросить вызов нам?

Мой медвежий облик растаял, как дым. Он был нужен только для того, чтобы их вызвать. Чтобы показать, что я не просто человек. Но для боя с богами… Для этого нужна была иная форма. Моя истинная форма.

Я стоял перед ними снова человеком. Но в моих руках уже были мечи. Один — из чистого, ослепительного света, словно выкованный из утренней зари. Другой — из абсолютной, впитывающей все живое тьмы, рожденной в безднах между мирами. Свет и Тьма. Порядок и Хаос. Две силы, что я научился держать в равновесии, будучи ни тем, ни другим. Мостом между ними. И угрозой.

— Я — Мстислав Инлинг, — сказал я просто. — Тот, кто помнит. Тот, кого вы предали. И тот, кто пришел за долгом.

Я посмотрел на каждого из них по очереди: на яростного Перуна, на коварного Велеса, на догматичного Сварога, на холодную Макошь.

— Вы не боги. Вы — падальщики, и ваш пир окончен.

Я принял боевую стойку. Мечи в моих руках, жаждущие испить божественной крови, запели тонким, звенящим гулом. Они уже делали это однажды. В прошлой жизни. В ином мире. И готовы были сделать это снова.

— Что ж, — тихо произнес я, и в уголках моих губ дрогнула улыбка, в которой не было ни капли веселья. — Давайте поговорим.

Последнее, что я видел перед тем, как мир взорвался в вихре света, тьмы и ярости, — это как пучок молний в руке Перуна устремляется ко мне, а нить в руках Макоши натягивается, плетя новую, смертоносную петлю для моей судьбы.