Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 25

Глава 25

Воздух в столице в последние дни перед коронацией стал иным. Густым, тяжелым, наполненным не запахами, а ожиданием. Таким воздух бывает перед грозой, когда небо наливается угрожающим фиолетовым, а природа замирает в тревожном оцепенении. Но здесь, в самом сердце империи, эта гроза была рукотворной, и имя ей — коронация.

Город превратился в гигантский переполненный улей. Казалось, сюда съехались все, у кого в жилах текла хоть капля голубой крови. Да и просто те, кто мог позволить себе траты на дорогу и внушительный «подарок» в казну за право лицезреть исторический момент.

Все большие и малые гостиницы, постоялые дворы, трактиры и даже частные дома в престижных районах были забиты до отказа. Цены на жилье взлетели до небес, достигнув неприличных, абсолютно грабительских высот. Аристократы из числа тех, кому посчастливилось и чьи родовые гнезда находились в самой столице, распахивали свои дворцы для бесчисленных родственников, свиты и прихлебателей, превращая их в шумные, бурлящие интригами мини-королевства.

По мостовым, обычно находившимся в относительном порядке и не отличавшимся большой загруженностью, теперь текли пестрые, нескончаемые реки экипажей и машин самых разнообразных видов — каждый пытался хоть чем-то выделиться. Яркие, кричащие одежды, позолоченные гербы на дверцах карет, мягкие переливы драпировок из дорогих тканей — все это создавало иллюзию праздника. Но под блестящей мишурой скрывалось огромное напряжение.

Ибо меры безопасности в городе были беспрецедентными. Настолько, что даже у меня, видавшего виды, порой перехватывало дыхание от масштаба затеянного.

По главным магистралям, вдоль стен и на всех ключевых площадях стояли не просто жандармы, а регулярные войска. Солдаты в полной боевой выкладке, с оружием в руках, смотрели на толпу не как на верноподданных, а как на потенциальную угрозу. Их взгляды были безэмоциональными, цепкими, профессиональными, беспрерывно сканирующими толпу на предмет малейшей аномалии. Каждые полчаса в небе над городом пролетали тройки магов-разведчиков на маголетах, их зоркие глаза и чуткие к вибрациям эфира посохи выискивали незваных гостей с воздуха.

Вся эта военная машина работала в теснейшей связке с Приказом Тайных дел. Агенты Разумовского были повсюду — переодетые лакеями в домах знати, торговцами на рынках, нищими на папертях. Они сливались с толпой, их уши ловили каждый шепот, каждую неосторожную шутку, каждое проявление недовольства.

Два моих столпа — генерал армии Громов и Григорий Андреевич Разумовский — работали в паре, превратившись за эти дни в подобие живых мертвецов. Мне доводилось их видеть лишь на редких летучих совещаниях. Громов, обычно напоминавший гранитный утес, вдруг оказался сед и осунулся, его мундир висел на нем мешком, а голос, привыкший командовать полками, превратился в хриплый, надорванный шепот. Разумовский же, всегда выглядевший вполне упитанным, теперь казался тенью прежнего себя — его лицо стало прозрачно-бледным, а в запавших глазах горел лихорадочный, нечеловеческий огонь.

Оба охрипли от круглосуточных криков, приказов и разборок, их тела держались лишь на адреналине и железной воле. Что один, что другой были похожи на загнанных лошадей, но останавливаться даже для малейшей передышки не смели. От слаженности их действий зависело слишком многое.

Особое внимание было уделено, конечно, Нижнему городу. Эту гноящуюся язву на теле столицы взяли в плотное кольцо оцепления. Вход и выход были строго регламентированы. Через Арину Крабу и его «волчарам» было сделано предельно ясное и недвусмысленное внушение: если в дни коронации в их вотчине случится хоть один серьезный косяк — либо массовая драка, либо подозрительный пожар, — пусть каждый сам себе кол для задницы готовит. Ибо имперская стража войдет туда уже не для задержаний, а для глобальной зачистки. Кажется, они прониклись серьезностью наших предупреждений. Со стороны трущоб в эти дни стояла неестественная, пугающая тишина. Даже воронье, обычно со зловещим граем кружившее над свалками, куда-то попряталось. Мое уважение к непререкаемому авторитету волчар возросло.

А я… Я тем временем готовился к главному испытанию. Не к привычному бою, не к дипломатическим переговорам. К чему-то куда более изощренному и, на мой взгляд, совершенно бессмысленному. К исполнению традиции.

По древнему обычаю, идущему, по уверениям сановников, еще от первых князей (кстати, враки, у нас такого не было), будущий государь за три дня до коронации должен был удалиться в специальную Келью Смирения — маленькую, аскетичную комнату при главном храме, и просидеть там все это время в полном уединении, питаясь лишь хлебом и водой. Символический жест отречения от мирских благ и приготовления души к тяжести короны.

Это бесило меня до глубины души. Драгоценное время, когда каждый миг был на счету, когда само существование империи висело на волоске, я должен был тратить на сидение в четырех стенах, жуя черствый хлеб! Это была несусветная, архаичная глупость! Но… иначе нельзя.

Мои советники — да, появились и такие, в первую очередь старый церемониймейстер, граф Афанасьев, — чуть не падали в обморок при одной моей попытке оспорить этот ритуал.

— Ваше Величество! — молил граф, заламывая руки. — Мы уже нарушили столько традиций, отрекшись от богов! Светская и военная элита и так в ужасе от нововведений! Оставьте хоть эту, самую главную! Это покажет, что вы чтите заветы предков, что вы — не просто узурпатор или реформатор, а законный император! Храм разрушен — это уже катастрофа. Поэтому мы заменим его на камеру Приказа Тайных Дел.

И главный удар — это мое бесполезное, дурацкое «добровольное» заточение транслировалось на все магические экраны страны в прямом эфире. Все три дня! Народ должен был видеть своего будущего императора — сосредоточенного, одухотворенного, отрешенного от мирской суеты. Это был гениальный пиар-ход и одновременно адская пытка.

Пришлось смириться. Стиснув зубы, я в сопровождении торжественной процессии прошел в камеру и позволил запереть себя в этой голой каменной конуре с соломенным тюфяком вместо нормальной кровати, кувшином простой воды и краюхой хлеба. Дверь закрылась. Наступившая тишина оглушила.

И началось. Я сидел на тюфяке, скрестив ноги, глядя в стену, на которой висел лишь простой деревянный символ Инлингов. А где-то там, за этими каменными стенами, кипела жизнь, плелись интриги, враг готовил удар, а мои генералы и шпионы сражались за безопасность империи. А я был здесь. В заточении. Добровольный пленник, заложник глупого ритуала.

Каждые несколько часов в окошко двери вставлялась линза магического транслятора. Я чувствовал ее холодное, бездушное присутствие. И в этот момент поднимал голову, складывал руки на коленях и надевал маску — лицо одухотворенного страдальца, человека, погруженного в высокие думы о судьбах империи. Я изображал смирение. Я изображал просветление.

А внутри… Внутри я метался как дикий зверь в клетке. Мысли неслись вихрем, одна безумнее другой. Я проклинал всех и вся — глупых жрецов, придумавших эту пытку, регента Шуйского, доведшего империю до ручки, из-за чего мне теперь приходилось вот так вот выкручиваться, бандитов из Нижнего города, которые могли в любой момент все испортить, таинственного Хозяина из Нави, не дававшего мне покоя, и даже свою сестру Настю — у этой не было и грамма сочувствия к моему положению. Более того, она была даже рада избавиться от бремени правления.

Часы тянулись мучительно долго. Хлеб казался опилками, вода — отравой. Одиночество и бездействие разъедали сознание хуже любого яда. Я мечтал о своем кабинете, о картах, о многочисленных отчетах и донесениях, даже о криках Громова и ледяных взглядах Разумовского. Все было бы лучше, чем тишина и притворство.

Но я держался. Потому что это тоже была битва. Битва с самим собой, со своим нетерпением, со своей гордыней. И битва за умы миллионов моих подданных, которые с жадным любопытством смотрели на экраны и видели не раздраженного, уставшего мужчину, а будущего Императора, готовящегося принять свою судьбу.

И вот, наконец, третий день подошел к концу. За дверью послышались шаги. Скоро меня выпустят. Скоро начнется главное действо. Коронация.

Я сидел, глядя на дверь, все так же сохраняя на лице маску смирения. Но внутри уже бушевала гроза. Хватит сидеть! Пора действовать. И пусть тот, кто посмеет омрачить этот день, готовится к встрече не с одухотворенным отшельником, а с Волком, которого три дня томили в клетке. И теперь он был голоден. Голоден до порядка. Голоден до победы. В общем, просто хотел поесть нормальной еды.

Дверь Кельи Смирения — глупое название, но людям нравится, — отворилась с тихим, но торжественным скрипом, который в оглушительной тишине трехдневного заточения прозвучал как удар гонга.

Свет, который хлынул внутрь, был не ярким, а каким-то размытым, молочным, но для моих глаз, отвыкших от чего-либо, кроме тусклого свечения магического кристалла в углу, он резал как лезвие. Я непроизвольно зажмурился, ощущая, как из-под век бегут слезы — не эмоциональные, а физиологические, защитная реакция организма, вышедшего из тьмы.

Стоящие на пороге агенты приказа и толпа придворных, замершие в почтительных позах, показались мне лишь смутными тенями. Их лица были обращены ко мне, и я чувствовал на себе тяжесть их взглядов — ожидающих, оценивающих. Я сделал шаг вперед. Ноги, затекшие от долгого сидения, дрогнули, но я выпрямился, ощутив под босыми ступнями шершавую, холодную поверхность каменного пола храма. Этот холод был первым настоящим ощущением свободы.

Еще несколько шагов — и я оказался на пороге главного входа в Приказ Тайных дел. И тут меня остановила уже не дверь, а стена звука. Гул. Сначала просто низкочастотный гул тысячи голосов, слившихся воедино. Затем он начал дробиться на отдельные крики, возгласы, славословия. И наконец, обрушился на меня единым, оглушительным ликующим ревом.

Я вышел на порог, и солнце ударило мне в лицо. На этот раз я не зажмурился, а лишь прищурился, привыкая, впитывая этот, почти физический, удар света и звука.

Передо мной, за двойным кордоном гвардейцев в парадных доспехах, стояла толпа. Не просто много людей. Море. Бесконечное, бурлящее, колышущееся море человеческих лиц, платков, поднятых в приветствии рук. Они заполняли всю площадь перед Приказом, улицы, ведущие от него, крыши ближайших домов. Они кричали, плакали, смеялись, махали мне. Их лица, красные от напряжения, сияли искренним, неподдельным восторгом.

И в этот миг что-то дрогнуло во мне. Вся моя ярость, все раздражение от трех дней бесполезного сидения, вся усталость от бесконечных интриг и подготовки — все это куда-то ушло, испарилось под этим солнцем и этим ревом. Это были не придворные, не аристократы, не генералы. Это были они. Мои подданные. Простые люди. Те, ради кого, в конечном счете, все это и затевалось. Они не видели закулисных игр, они не знали о вампирах во внутренних покоях дворца и кровавых кругах в его подземельях. Они видели символ. Они видели надежду. И они воспринимали мой праздник как свой собственный.

Их радость была настолько чистой, такой заразительной, что я не смог сдержаться. Уголки моих губ сами собой потянулись вверх, и я улыбнулся им. Широко, по-настоящему. И махнул рукой в ответ.

Этот жест вызвал новый, еще более мощный взрыв ликования. Казалось, самые камни мостовой дрожали от этого гула.

Пора было идти. Церемониальная процессия выстроилась позади меня, но я был один впереди. По традиции, будущий император должен был пройти последний путь к месту коронации пешим, босым, в простой одежде — той самой белой льняной рубахе и штанах, что были на мне все три дня заточения. Путь предстоял не близкий — целых пять километров от Приказа до главных ворот дворца.

Пять километров босиком по холодному камню… это было испытание посерьезнее трехдневного сидения на хлебе и воде.

Но, странное дело, уже через пару сотен шагов я понял, что это не пытка. Это было… очищение. Каждый мой шаг был медленным, осознанным. Я не торопился. Босые подошвы, за три дня отвыкшие от ходьбы, теперь с невероятной остротой чувствовали каждый булыжник мостовой, каждую трещину, каждую прохладную лужицу, оставшуюся после утреннего дождя. Но этот холод был живительным. Он проникал внутрь, остужая не только кожу, но и накопившееся за дни заточения внутреннее напряжение, ту горячую ярость, что клокотала во мне. Он заземлял.

Я шел, и ветерок, игравший полами моей простой рубахи, приятно холодил разгоряченное, расслабленное тело. Я не использовал магию, чтобы помочь себе. Малейшая вспышка эфира была бы здесь кощунством. Да и не нужно было. Каждый шаг, каждое касание ноги к камню, каждый вдох полной грудью — все это было частью ритуала. Частью моего возвращения. Из узкой кельи — в широкий мир. Из одиночества — к своему народу. Ритуал, еще недавно казавшийся мне бесполезной тратой времени, вдруг обрел глубокий смысл.

Я смотрел по сторонам, продолжая улыбаться. Видел лица — старые и молодые, мужские и женские, полные надежды и слез. Видел, как матери поднимали детей, чтобы те увидели своего императора и запомнили этот день. Видел, как седовласые старики, опираясь на палки, крестили меня дрожащими руками. Я шел сквозь живой, дышащий, любящий его коридор. Это был самый искренний прием за все время моего правления.

Шпили Императорского дворца, сначала казавшиеся далекими и призрачными в мареве над городом, с каждым шагом становились все ближе, все четче, все весомее. Они уже не давили, не напоминали о грузе ответственности. Они манили. Они были моим домом. Крепостью, которую мне предстояло защищать. Твердыней, откуда я буду править.

И вот, наконец, я подошел к ним. Величественные, покрытые золотом и резьбой Главные ворота. Гвардейцы, стоявшие по стойке «смирно», были бледны от напряжения, их глаза горели. Толпа позади меня ревела, провожая меня последним, прощальным прославлением.

Я на секунду задержался, глядя на распахнутые настежь ворота. На темный, прохладный проем прохода, ведущего во внутренний двор. Сделал последний шаг. Переступил порог.

И вот я внутри. Глухой, массивный звук захлопнувшихся за моей спиной ворот отсек восторженный гул толпы, словно перерезал пуповину. Наступила тишина. Глубокая, гулкая, дворцовая тишина, нарушаемая лишь эхом моих шагов по полированному мрамору.

Я остановился, прислонившись спиной к холодной поверхности ворот, и выдохнул. Выдохнул все — и напряжение пути, и остатки ярости из камеры, и восторг толпы. Воздух внутри дворца пах знакомо — камнем, тишиной и властью. Домом.

Теперь можно было расслабиться. По-настоящему. Сбросить эту простую, пропахшую потом и пылью дороги рубаху, ступить на теплые ковры своих покоев. Принять долгий, горячий душ, смывая с себя не только грязь трех дней, но и последние следы сомнений и раздражения.

А после… После начиналась самая важная часть. Облачиться в имперские регалии. Надеть на себя не только парчу и горностаевую мантию, но и осознать всю тяжесть императорской короны, которую мне предстояло принять всего через несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, слыша лишь отдаленный, приглушенный гул ликующего города за стенами, я чувствовал не тяжесть, а готовность. Пусть приходит коронация. Теперь я был к ней готов. Как никогда.