Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 21

Глава 21

Тишина в подземной зале была иной, чем в каземате. Здесь она казалась древней, нетронутой, нарушаемой лишь моим дыханием и тихим, почти неощутимым пульсом кровавого круга на полу. Воздух, тяжелый и спертый, словно впитал в себя зловещее эхо того ритуала, что здесь проводился.

Я стоял на краю рисунка, вглядываясь в извращенные вязи, пытаясь прочесть в них хоть что-то, кроме ненависти и презрения ко всему живому. Но это был шифр, ключ к которому лежал за пределами моего понимания. Пока что.

Мысль ринуться по этому следу немедленно, обрушить всю свою ярость на того, кто стоял по ту сторону, была жгучей и сладкой. Но она же была и глупой. Опыт последних часов доказал с жестокой очевидностью: враг расчетлив, хитер и обладает знаниями, превосходящими наши. Он вычислил слабости дворцовой защиты, о которых мы и не подозревали. Он стер своего слугу, едва мы приблизились к сути. Идти по его следу в одиночку, вслепую — значит, играть по его правилам. Значит, снова опаздывать.

Нет. Нужен был иной путь. Осторожность. Хитрость.

Я отступил на шаг от круга, ощущая, как мои духи сомкнулись вокруг меня, их сущности трепетали в едином ритме с моим собственным сердцем. Я закрыл глаза, погрузившись вглубь себя, в ту священную тишину, где обитала первозданная сила, данная мне для защиты этих земель. Я искал самую древнюю, самую мудрую часть себя.

И нашел. Нашел решение.

— Китеж, — посмотрел я на бестелесного духа.

— Приказывай, княже, — стал материальным он, склонив свою светоносную голову в почтительном приветствии. Вокруг него, как верные псы у ног господина, замерли три других воина. Их формы были менее монументальны, но от них веяло той же неукротимой силой.

«Внемли, — мысленно обратился я к Китежу, на тот случай, если нас подслушивают. — Этот круг — язва на теле нашего дома. Он ведет к Тому, Кто посмел поднять на нас руку. Но идти за ним самому — безумие. Враг ждет этого. Он сможет вычислить меня, мою силу, мое местоположение».

Китеж медленно кивнул. Его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал.

«Я остаюсь. А ты… ты пойдешь по следу, — продолжил я, мысленно проецируя ему тот самый образ, что вырвали духи из памяти вампира — карту пути, ведущего от этого круга в неизвестность. — Возьми своих воинов. Иди туда, куда ведет эта нить. Узнай все, что сможешь. Расположение, защиту, силу того, кто стоит по ту сторону. Но не вступай в бой. Твоя задача — быть моими глазами и ушами. Ничего более».

Китеж вновь склонил голову, принимая приказ. Сияние вокруг него стало более сфокусированным, собранным. Он был готов.

Я перевел взгляд на трех оставшихся духов-воинов.

«Вы трое — остаетесь здесь, — я указал рукой на три точки вокруг кровавого круга, образуя магический треугольник, способный удержать даже существо из самых глубин Нави. — Ваш приказ: если в круге появится кто-либо или что-либо, захватить. Живым, если возможно. Если нет… — я сделал паузу, и в воздухе запахло озоном, — уничтожить без колебаний».

Три воина, не изменившись в лице, ибо в бестелесной форме лиц у них не было, лишь шлемы, склонились в безмолвном повиновении. Их ауры, каждая со своим оттенком — ярости, стойкости и тишины, — сомкнулись вокруг круга, создавая невидимую, но прочнейшую клетку.

Я кивнул Китежу.

«Иди. И пусть предки помогут тебе».

Дух-Защитник выпрямился во весь свой исполинский рост. Он не растворился и не исчез. Просто шагнул. Но шагнул не в пространство залы, а в саму ткань реальности. Воздух вокруг него дрогнул, затрепетал, и на мгновение мне показалось, что я вижу сквозь него бескрайние заснеженные равнины, свинцовое небо и черные, как провалы в вечность, разломы в земле. Затем образ схлопнулся. Китеж и его воины исчезли. Они пошли по следу.

Я еще мгновение постоял в гробовой тишине, глядя на пустое место. Теперь все зависело от их осторожности и мудрости. А мне… Мне нужно было сделать то, что было не менее важно. То, ради чего, в конечном счете, все это и затевалось.

Покои Насти. Мысль о ней, о ее испуганном лице в ту ночь, вонзилась в сердце острой, знакомой болью. После всего, что произошло, оставлять ее одну в ее дальних апартаментах было непростительной роскошью. Безопасность, даже призрачная, была сейчас дороже ее комфорта и независимости.

Я развернулся и покинул подземелье. Подъем по потайным лестницам и коридорам казался бесконечным, но на сей раз я не летел, а шел, давая себе время остыть, смыть с лица и из осанки следы ночной резни и утренних пыток. Я не мог прийти к ней пахнущим кровью и пеплом.

Отдав по дороге тихие, но не терпящие возражений распоряжения старшему по дворцу о немедленном переносе покоев принцессы в комнаты рядом с моими, я, наконец, оказался у ее дверей. Охранники, бледные и напряженные, почти рухнули в поклоне. Я кивком велел им встать и, не стучась, тихо вошел внутрь.

Картина, открывшаяся моим глазам, была на удивление мирной и… обыденной. Слишком обыденной, словно девочки пытались этой показной нормальностью залатать дыру, прорубленную в их реальности прошлой ночью.

Покои были залиты утренним солнцем. Настя сидела в центре большой кровати, поджав под себя ноги. Она была бледнее обычного, и темные круги под глазами выдавали бессонную ночь, но в ее позе читалось скорее усталое спокойствие, нежели испуг. Рядом с ней, как два стражника, устроились Вероника и Лишка.

Вероника, всегда собранная и строгая, сидела с идеально прямой спиной, но в ее руках был не любовный роман, до которых она была большой охотницей, а большая чашка с дымящимся шоколадом. Лишка, моя юная непоседливая мышка, почти лежала на груде подушек, уткнувшись носом в какую-то ярко иллюстрированную книжку. А между ними на расшитом шелками покрывале стояло настоящее пиршество: серебряное блюдо, ломящееся от пирожных — корзиночек с кремом, эклеров, безе — и марципановых фруктов. Девочки усердно, с видом исполняющих важную миссию, жевали сладкое, заедая стресс.

Они заметили меня не сразу. Первой подняла голову Вероника. Ее умные, пронзительные глаза встретились с моими, и в них я прочитал не страх, а вопрос и молчаливую поддержку.

— Мстислав, — произнесла она тихо, и обе другие вздрогнули.

Настя обернулась, и в ее глазах мелькнуло облегчение. Лишка, отложив книжку, сгребала с колен крошки с видом пойманной за шалостью школьницы.

Я подошел к кровати, и суровость, которую я пытался сохранить на лице, растаяла под их тройным взглядом.

— Вам бы позавтракать как следует, а не сладостями набивать желудок с утра, — проворчал я, стараясь, чтобы в голосе звучала забота, а не упрек.

— А мы и позавтракали! — тут же отозвалась Лишка. — Кашей с мясом. А это… это так. Для души.

— Для души, — усмехнулся я.

Глазами я уже изучал Настю, ища скрытые раны, следы шока. Но виделась лишь усталость. И решимость. Она была сильнее, чем многие думали.

— Брат… Все хорошо? — тихо спросила она.

«Нет, — хотелось сказать мне. — Ничего не хорошо. Враг у нас в стенах, мы не знаем, кто он, а я только что пытал нежить, но потерял единственную зацепку». Но вслух я сказал:

— Все под контролем, милая. Приняты меры.

Я поймал взгляд Вероники. Она понимала, что я лукавлю. Но кивнула, давая понять, что настаивать не будет.

— А ты? Ты хоть ел что-нибудь? — спросила Настя, ее взгляд скользнул по моему лицу, и я понял, что не смог скрыть всей усталости.

Вместо ответа я тяжело опустился на край кровати, отодвинув в сторону книжку Лишки.

— Для голодного императора что-то найдется? — спросил я, указывая взглядом на блюдо с пирожными.

Лишка просияла и тут же сунула мне в руку эклер, щедро залитый шоколадом.

— Держи! Самый вкусный!

Я взял его. Сладость показалась приторной, но вместе с ней пришло и странное, простое утешение. Вот он, островок. Тот самый, ради которого я и вел всю эту войну. Не ради империи, не ради трона. Ради этого момента. Ради возможности сидеть на краю кровати, слушать щебет Лишки, видеть спокойный взгляд Вероники и знать, что Настя в безопасности. Пока.

Я откусил еще один кусок эклера. Заварной крем был свежим и холодным.

— Неплохо, — буркнул я, и Настя, наконец, улыбнулась едва заметной, робкой улыбкой, но это было лучше любой победы над мертвяком.

И в этот миг, заедая стресс сладким в компании трех самых дорогих ему женщин, Мстислав Инлинг по прозвищу Дерзкий, дал себе новый, тихий обет. Он не просто защитит этот островок. Он расширит его границы, пока под его сенью не окажется весь мир. А всех, кто посмеет посягнуть на этот покой, он сожжет дотла. Без сожалений. Без пощады.

Покой, что воцарился после моего заявления, что все под контролем, был недолгим. Взгляд Насти был твердым и вопрошающим. Она сидела, подобрав ноги, и обнимала колени, а ее пальцы бессознательно сжимали и разжимали складки шелкового халата. Вероника и Лишка замерли, следя за ней, а затем и за мной. Сладости были забыты. Притворная беззаботность испарилась, как дым.

— Мистик, — тихо начала Настя… Опять исковеркала она мое имя, чего я очень не любил. — Что это было? Вчера… Я проснулась от того, что в комнате стало… холодно. Не просто прохладно, а так, будто в пещере. И был кто-то. Он стоял у моей кровати. Смотрел на меня.

Она говорила ровно, без истерики, но я видел, как бледнеют ее костяшки на руках. Лишка притихла, а Вероника, отставив чашку, положила руку Насте на плечо в безмолвной поддержке.

Я вздохнул. Отводить глаза или лгать сейчас значило бы предать их доверие и их право знать, какой бурей их чуть не снесло. Они не были детьми. Они были частью этого дома, частью этой войны, хоть и на своих ролях.

— Ты права, — сказал я, откладывая в сторону недоеденный эклер. Сладость во рту вдруг стала приторной, до тошноты противной. — В покои проник некто. Высший Вампир Нави.

Лишка ахнула, прикрыв рот ладонью. Вероника стиснула пальцы, ее взгляд стал острым, аналитическим. Настя лишь кивнула, словно подтвердила свои худшие подозрения.

— Как? — спросила Вероника. Ее ум, отточенный годами учебы, уже искал логику в хаосе. — Защита дворца… Она же непробиваема.

— Ничто не бывает абсолютно непробиваемым, — отрезал я. — Он нашел брешь. Не в стенах и не в заклятьях, а в самой их… архитектуре. В слепых зонах, которые образуются на стыке мощных магических полей. Он просочился, как вода сквозь трещину.

Я рассказывал им, опуская самое мрачное. Не стал говорить о пытках в каземате, о черном пламени самосожжения, о кровавом круге в подземелье. Я говорил о вторжении, о бое, о том, что мне удалось его изгнать. Я сказал, что он пришел не убить, а похитить, что делало ситуацию еще более тревожной.

— Похитить? Меня? — Настя нахмурилась. — Но… зачем?

— Твоя кровь, сестра. Твоя душа. Возможно, тело. Для них это ключ. К чему — мы пока не знаем. Но теперь знаем их цель, — я посмотрел на каждую из них по очереди. — И мы принимаем меры. Твои покои переносятся в мое крыло. С сегодняшнего дня охрана будет удвоена, а все протоколы безопасности пересмотрены.

Рассказ занял не больше десяти минут, но когда я закончил, в комнате повисла тяжелая тишина, наполненная осознанием новой, страшной реальности. Враг был не где-то там, за стенами. Он был здесь, внутри. И он знал их слабости.

Лишка, всегда такая непоседливая, первой нарушила молчание.

— Значит… Значит, уроки на сегодня отменяются? — спросила она с наивной детской логикой, пытаясь найти хоть какой-то позитив в этой пугающей ситуации.

Ее вопрос был настолько нелепым и неожиданным, что я не удержался и хмыкнул. Даже Настя выдавила слабую улыбку.

— Да, — сказал я. — Школа на сегодня отменяется. И, возможно, на завтра. Пока мы не убедимся, что все бреши залатаны.

Ответом мне был радостный вопль Лишки и сдержанное, но заметное облегчение на лицах двух других. В этом вопле был не просто восторг от внезапных каникул. Это был крик протеста против страха, способ вернуть себе кусочек нормальной жизни, пусть и таким дурацким образом. Я покачал головой, глядя на них. Бездельницы. Но в данный момент безделье для них было лучшим лекарством.

Я поднялся с кровати. Мне нужно было уходить. Сладкое затишье подходило к концу, и за дверями этой комнаты меня ждала империя, требующая ответов и решений.

— Уверен, что вы с пользой потратите свободное время, — сказал я, делая вид, что верю в это. — А мне нужно идти. Отдыхайте. И… — я запнулся, подбирая слова. — Если что… что угодно. Любая мелочь. Немедленно зовите.

Я посмотрел на Настю, ища в ее глазах подтверждения, что она поняла всю серьезность происходящего. Она кивнула, и в ее взгляде я увидел не детский испуг, а твердую, взрослую решимость. Она была дочерью своего отца, и в ее жилах текла та же кровь, что и в моих. Она выдержит.

Вероника тоже кивнула мне, ее взгляд говорил: «Я присмотрю за ними». Этого было достаточно.

Я вышел из покоев, и дверь закрылась за мной, отсекая теплый, пахнущий сладостями и девичьими секретами мирок от мира долга, стали и магии. С каждым шагом по длинному коридору я чувствовал, как на мои плечи вновь ложится привычная тяжесть. Личина брата и опекуна сползала, уступая место непроницаемой маске правителя.

Мой кабинет находился в противоположном крыле дворца. Не просто комната для работы, а командный центр, мозг и сердце всей нашей обороны. Подойдя к тяжелым дубовым дверям с инкрустированным гербом Империи, я на мгновение задержался, собираясь с мыслями. За этой дверью меня ждали люди, от чьих решений зависели тысячи жизней. И один человек, от которого зависело мое собственное сердце.

Я толкнул дверь и вошел.

Кабинет был огромным помещением с высокими сводчатыми потолками. Огромное окно-эркер выходило на внутренний двор дворца, заливая комнату светом. Но сегодня свет казался холодным и не находил отражения в темном, отполированном до зеркального блеска дереве моего рабочего стола. Стены, уставленные книжными шкафами, хранили не только фолианты, но и множество магических артефактов, чей тихий гул создавал фон для любых дискуссий.

И в центре этой комнаты в ожидании замерли трое.

Ближе всех к столу стоял Григорий Андреевич Разумовский, начальник Приказа Тайных дел. Невысокий, слегка полноватый, похожий на добродушного дядюшку… Но понять, что эта внешность обманчива, можно было лишь взглянув в его глаза — пронзительные, всевидящие, цвета старого льда. Он был облачен в строгий темно-серый костюм без единого украшения, и эта лаконичность лишь подчеркивала его опасную сущность.

В его руках была внушительная стопка бумаг, но он не читал их. Его взгляд, острый и беспристрастный, был прикован ко мне. Разумовский стал моими глазами и ушами в теневом мире шпионажа и заговоров, его мозг был хитросплетением паутины, в которую попадались все тайны наших врагов. Сегодня его лицо было особенно непроницаемым.

Чуть поодаль, прислонившись кстене у камина, стоял генерал Меньшиков — полковник личной гвардии императора, что охраняла дворец. Мощный, кряжистый, с бычьей шеей и лицом, испещренным шрамами многочисленных баталий. Его парадный мундир был безупречен, но на широком кожаном поясе висел не церемониальный, а боевой клинок, с рукоятью, потертой от тысяч хваток. Его руки, сложенные на груди, были размером с окорок, и в его позе читалась готовность в любую секунду превратиться из ожидающего советника в боевую машину. Он был моим кулаком, стеной из плоти и стали, на которую опиралась имперская власть.

Сегодня его маленькие, глубоко посаженные глаза горели мрачным огнем. Прорыв врага в самое сердце дворца он воспринял как личное оскорбление.

И, наконец, у самого окна, спиной к свету, так что ее лицо было в тени, стояла Вега. Моя Вега. Но сегодня она присутствовала здесь не как возлюбленная, а как начальник Императорской охраны. Всего несколько дней, как она вступила в эту должность, сменив сдохшего Льва Шуйского. Строгая, отлично сидящая на ней униформа Имперской Гвардии, черная с серебряными аксельбантами подчеркнула ее фигуру, волосы были убраны в тугой, безупречный узел, что выделяло строгие, прекрасные линии лица. В ее позе, прямой и гордой, я читал не только профессиональную собранность, но и напряжение. Ночное нападение на сестру Императора в первый же день ее командования — это было испытание, которое могло сломать кого угодно. Но не ее.

Зеленые глаза Веги, холодные и ясные, как изумруды, встретились с моими, и в них не было ни оправданий, ни страха. Лишь вопрос и готовность к работе.

Они молча склонили головы при моем появлении. Не низкий поклон подданных, а сдержанное, уважительное приветствие равных, соратников, несущих свою часть ноши.

Я прошел к своему креслу, но не сел. Облокотившись руками о спинку, я окинул их взглядом.

— Григорий Андреевич, Владислав Сергеевич, Вега, — произнес я, и мой голос прозвучал устало, но твердо. — Вы в курсе событий. Теперь нам предстоит понять, что делать дальше. Враг показал клыки. Пришло время показать ему наши.

Я видел, как сжались челюсти у Меньшикова, как заблестели глаза у Разумовского, как выпрямилась еще больше, насколько это было вообще возможно, Вега. Сладкое затишье с пирожными и девичьими разговорами окончательно осталось в прошлом. Начинался военный совет. И от его исхода зависело все.