Меченый. Том 7. Начало новой эпохи

Глава 2–5 Арлингтон

7 апреля 1989 года; Вашингтон ОК, США

THE NATIONAL INTEREST: Новый ударный вертолет СССР

Советский Союз официально подтвердил запуск серийного производства нового ударного вертолёта Ка-52 — машины, о которой западные аналитики говорили уже почти десять лет, но до недавнего времени скорее как о теоретической разработке, чем о реальном образце, готовом к эксплуатации.

Первые упоминания о проекте Камова появились в западных источниках ещё в середине 1980-х годов. Тогда будущий Ка-52 часто рассматривали в логике американской программы J-CATCH — как специализированный вертолёт ПВО, предназначенный для борьбы с ударными машинами НАТО. Подобная интерпретация выглядела логичной в рамках привычных представлений о симметричных ответах Москвы на инициативы США.

Однако сведения, которые советская сторона начала осторожно раскрывать в последние месяцы, указывают на иное назначение машины. Москва, по всей видимости, готовит почву для первого публичного показа Ка-52, который ожидается этим летом на авиасалоне в Ле-Бурже. Ограниченный «слив» характеристик выглядит продуманной попыткой привлечь внимание к новинке и подчеркнуть её экспортный потенциал.

Среди заявленных преимуществ — высокая манёвренность соосной схемы, мощное вооружение и современная бортовая электроника. Важно и то, что концепция вертолёта изменилась: если изначально он задумывался как одноместный, то теперь речь идёт о двухместной машине, что отражает усложнение задач и рост нагрузки на экипаж.

Скепсис западных экспертов вызывает упоминание уникальной системы катапультирования. Пока никто за пределами СССР не может с уверенностью сказать, насколько она работоспособна в реальном бою и не является ли скорее эффектным инженерным заявлением.

Советы также делают ставку на широкую унификацию: Ка-52 планируется использовать и в сухопутных частях, и в морском варианте — в качестве основного вертолёта для двух вертолётоносцев, уже строящихся в Союзе.

В более широком смысле история Ка-52 отражает изменение советского подхода к секретности. Москва всё активнее демонстрирует перспективную технику, рассчитывая расширить круг покупателей. Для американских оборонных корпораций это означает новую и потенциально опасную форму конкуренции — и нет уверенности, что США окажутся к ней полностью готовы.

На следующий день с трудом сумел продрать глаза.

Разница между Москвой и Вашингтоном — 8 часов, то есть когда я ложился спать вчера в 11 часов, в Москве уже было 7 утра, и организм, по внутренним часам как бы проведший бессонную ночь, явно не торопился теперь уходить в стадию отдыха. Еле заснул, потом несколько раз просыпался, продолжая жить «по Москве», и в итоге встал с кровати разбитым и невыспавшимся, с квадратной головой, как будто кутил предыдущие 10 часов, а не подушку давил.

Выпил таблетку аспирина. Принял душ, побрился. Выпил большую чашку чая, заставил себя сжевать пару бутербродов. Кажется, стало легче.

— Прибыл кортеж, готовы выезжать, — на кухню посольства, где я в этот раз квартировал, зашел Сережа, окинул взглядом стол, накрытый нехитрыми утренними закусками, и тоже цапнул бутерброд с колбасой. Перехватив мой взгляд, он только пожал плечами и пояснил: — Не успел позавтракать. Американцы хотели, чтобы вы сначала к Белому дому ехали, и потом на место уже одной колонной. Пришлось объяснять, что нам это не подходит и мы уж как-нибудь мост через Потомак сами осилим переехать. Так что встречаемся с Дукакисом уже на месте.

Сегодня у нас было запланировано протокольное мероприятие в виде возложения цветов к могиле неизвестного солдата на Арлингтонском мемориальном кладбище. Апрель, 45 лет с года окончания Второй мировой войны — какие еще тут нужны поводы, чтобы отдать дань уважения людям, когда-то воевавшим с нацизмом? Жаль только, победить этот самый нацизм оказалось в итоге сильно сложнее, чем Гитлера и Третий рейх, такой вот парадокс.

Забавно, что изначально там на кладбище был захоронен плах солдата погибшего во время Первой Мировой Войны. Потом к нему «подселили» погибших во время Второй Мировой, Корейской и Вьетнамских войн: учитывая, что в двух из них мы воевали на разных сторонах, ситуация выглядела как минимум пикантно. Но особого шарма добавляло то, что прямо сейчас шли разговоры о добавлении сюда солдата погибшего в Ираке. Объяснили мне все это уже по прилету в Вашингтон, когда отказываться от анонсированной церемонии было поздно, но выглядело все это дело, на мой вкус как-то излишне… В общем, даже для циничного меня — явный перебор.

Не тратя лишнего времени на дополнительные разговоры, вышли во двор, там уже все ждали меня. Я остановился на секунду и вдохнул прохладный — пахнущий чем-то весенним и городским одновременно: цветущими деревьями, камнем, чуть-чуть выхлопами — апрельский воздух. Ну как прохладный, градусов двенадцать по ощущениям, уж точно не Москва с её утренними заморозками. С другой стороны — американская столица вообще-то на широте южной Испании находится, так что ничего удивительного. Небо над головой висело чистое и голубое, с редкими ползущими по своим делам облачками.

Почему-то остро захотелось шашлыка. Сочного такого, из свиной шеи, маринованного в луковом соке. С кетчупом и зажаренным на сетке сырным лавашом. И пива. Наверное, погода навеяла, у нас как обычно такие температуры как раз к майским устанавливаются, и организм, что та собака Павлова, отреагировал на окружающую обстановку приобретенным рефлексом.

Мотнул головой, стряхивая наваждение, сам для себя дал команду: «Вперед!».

Погрузились в ЗиЛ. Честно говоря, на фоне автомобиля американского президента моё транспортное средство выглядело далеко не столь выигрышно, как хотелось бы. Советский ЗиЛ-41047 как будто выполз из другой эпохи, из 1970-х. Такой себе рубленый кирпич в том же стиле, в котором — на другом, понятное дело, уровне — выпускались ВАЗы «классической» серии. Кадиллак же американского президента уже успел чуть «закруглиться», предвосхищая тренды следующего десятилетия. Мне, кстати, ребята с ЗиЛа обещали в следующем году «подогнать» новую рестайлинговую модель со слегка изменённой геометрией кузова и новой начинкой, но пока приходилось ездить на том, что есть.

Двинули.

То ли настроение сегодня было более благожелательное, то ли ехали мы по более красивым улицам, но сегодня Вашингтон мне показался более нарядным. Конечно же, красоты добавляли цветущие — и начавшие уже облетать, что добавляло отдельного шарма — розоватым цветом сакуры, но и без них было вполне симпатично.

Мост через Потомак проехали быстро, его для нас специально перекрыли. Вода внизу была серо-стальной, спокойной, отражала небо почти без искажений, намекая на тихую безветренную погоду.

Арлингтон встретил неуместным для такого места шумом. В отличие от Союза, где мероприятия с участием первых лиц освещает только ограниченно узкий круг специально допущенных журналистов, в США на события подобного толка слетались все, кому не лень. Да и просто зевак, толпящихся за оцеплением и желающих одним глазком приобщиться к высоким материям, было немало. Так что кроме пары лидеров стран, наших сопровождающих, охраны, почетного караула на кладбище присутствовало немало другого народу.

Американский президент ждал у дорожки. Чего у Дукакиса — да вообще у американцев — не отнять, так это умения выглядеть стильно. Тёмное пальто, дорогие кожаные туфли, однотонный галстук. Сдержанный вид, формальная улыбка. Пожали руки, перебросились парой ничего не значащих слов — наши голоса тут же утонули в щелчках затворов и вспышках камер. Впрочем, всё это было фоном. Сюда приехали не ради слов… А ради красивой картинки, конечно же. Политика…

Подскочил военный в американской форме, протянул венок, перевязанный ленточками. Я, кивнув, принял. Как-то незаметно все причастные заняли свои места, как будто это всё было большой театральной постановкой. Тот самый Мерлизонский балет, который стал притчей во языцех и о котором реально мало кто что-то знает. А это были фактически такие себе театрализованные постановки, где в качестве актёров выступали члены королевской семьи и придворные. Если сделать скидку на эпоху — очень похоже, как мне кажется.

Оркестр затянул какую-то в меру торжественную, в меру грустную музыку.

Медленно двинули в сторону монумента. Подошли, возложили венки. Постояли минуту молча со скорбными лицами, как будто нам всё происходящее очень важно. Мне на американских военных было плевать, откровенно говоря, Дукакису, скорее всего — тоже, в США вообще не было того культа Второй мировой, как в Союзе.

После самой церемонии отошли чуть в сторону к установленной тут же трибуне. Это, кстати, ещё одно забавное наблюдение: при всей разнице в политических традициях между США и СССР и там и там очень любят устраивать вот такие митинги по любому поводу. Только у нас они называются встречами с трудящимися, а суть-то фактически та же.

Первым к микрофону подошёл Дукакис. Поприветствовал собравшихся — судя по «картонкам» с ослом, плакатам с предвыборными лозунгами грека и другим очевидным моментам, людей тут собрали в основном правильных, не только и не столько зеваки, сколько актив партии — толпа ответила восторженными криками и аплодисментами. И опять накрыло волной узнавания: у нас бы было точно то же самое, разве что местным «профессиональным зрителям» небось ещё и платят хорошо, а у нас они по воле «административного сердца» в основном собираются.

Пока американский президент рассказывал толпе о том, как хорошо, что две сверхдержавы зарыли топор войны и живут теперь мирно, активно налаживают экономическое сотрудничество, готовят кооперацию в разных высокотехнологических сферах от атома до космоса и вообще «мир-дружба-жвачка», я немного отрешенно — нацепив самую «искреннюю» из своих дежурных улыбок — наблюдал за людьми внизу.

Толпа внизу жила своей отдельной жизнью, напоминая живой организм, и если не вслушиваться в слова, а просто смотреть, то всё начинаешь легко «выдергивать» среди мнимого разнообразия отдельные типажи.

Вот, например, пожилой ветеран: седой, сухой, даже сморщенный можно сказать, но при этом подтянутый, в поношенном кителе — или как он у янкесов называется — с аккуратно приколотыми медалями. Стоит ровно, почти по стойке «смирно», смотрит не на трибуну, а куда-то сквозь неё, словно видит не президента США, а что-то своё.

Таких и у нас полно, со времен войны сорок пять лет прошло, тем, кто уходил в восемнадцать, едва за шестьдесят перевалило, массовый «уход» заставшего войну поколения всё же чуть позже начнется, уже в 1990-х, вероятно. Только в Союзе ветераны выглядят обычно чуть иначе: чаще в пиджаках с орденскими планками, а вот выражение лица то же самое. И взгляд глаз, видевших… Разное, трудно спутать с чем-то.

Интересно, что он тут забыл сегодня, обычно такие ветераны за республиканцев голосуют, может, просто пришел почтить память товарищей.

Чуть левее — семейная пара лет сорока. Он в ветровке, она в светлом пальто, оба улыбаются слишком старательно, как будто знают, что могут попасть в кадр. Он аплодирует с опозданием, ориентируясь на соседей, она время от времени что-то шепчет ему на ухо. Типичные «сознательные», относящиеся к «среднему классу минус»; у нас бы таких привезли от райкома — аккуратные, без лишних вопросов, с правильным настроем и нужной политической позицией.

В США даже сейчас имеется весьма серьезная поляризация общества в политическом плане. Последние выборы тут, конечно, не показательны, Дукакис прошелся по своему оппоненту катком, ломая все привычные электоральные модели. Впрочем, предыдущие два цикла были такими же, только зеркальными, там своих визави уничтожал уже Рейган, последними реально конкурентными выборами была кампания 1976 года Картера против Форда, где колоссы разделились почти поровну. И тем не менее электоральная карта США была всем прекрасно известна. Черные и прочие цветные голосовали за демократов, белые за республиканцев. Богатые голосовали за республиканцев, бедные — за демократов. Синие воротнички — за демократов, белые воротнички — за республиканцев.

Наша цель на ближайшие 20 лет — сделать этот раскол ещё более глубоким, так чтобы перепрыгнуть из одного лагеря в другой было уже невозможно. Тянуть правых вправо, левых влево. Поощрять политическое насилие. Судебные расправы над оппонентами. В эти времена ситуация, когда муж и жена голосуют за разные партии, была вполне обыденной, через сорок лет по американской же статистике политическая позиция стала на первое место у молодежи по причине невозможности создания семьи с конкретным человеком. Нужно и дальше двигать Америку в этом направлении.

Мысль скакнула дальше. Рядом с парой — группа студентов. Эти выделялись сразу: рюкзаки, джинсы, значки с голубями, радугами и какими-то лозунгами, смысл которых я при всём своем знании английского уловил не до конца. Местные «специфические идиоматические выражения». Один что-то записывал в блокнот, другой откровенно зевал, тайком отхлебывая из бутылки нечто явно алкогольное, третий смотрел на нас с таким видом, будто пытается решить, исторический момент перед ним или просто очередной повод для курсовой. Четвертому происходящее было вовсе не интересно, он всё своё внимание уделял стоящей тут же девице с шикарным — даже с моей позиции это было отлично видно — бюстом. Тоже знакомая история.

Чуть поодаль — чернокожая женщина с ребёнком. Мальчишка лет семи, не больше, вертел в руках маленький американский флажок и откровенно скучал, время от времени дёргая мать за рукав. Она терпеливо наклонялась к нему, что-то объясняла, кивала в сторону трибуны. Черных вообще в толпе было немало, как уже упоминал — ядерный электорат демократов, ничего удивительного. Явно не за бесплатно она тут, в будний день, приперлась на кладбище с ребенком.

Попались и другие. «Десятники» с деловыми сосредоточенными лицами и цепкими взглядами, которые контролировали наличие и правильную реакцию на слова с трибуны своих «подчиненных». У нас такие функции обычно выполняют парторги первичных организаций. Были просто зеваки. Туристы с фотоаппаратами, мужчины в бейсболках, женщины с пакетами из магазинов. Обыватели, короче говоря. Люди, которые чтобы потом рассказать вечером за ужином: «А мы сегодня видели американского президента и советского генсека».

Я смотрел на простых американцев и ловил себя на странной мысли: при всей разнице языков, флагов, лозунгов, отличии в повестке и общем антураже, набор лиц был до боли знакомым. Как будто кто-то взял обычный советский митинг, слегка поменял декорации, переодел публику — и выдал за американскую демократию. На самом деле люди там и тут отличаются не так уж сильно, кому это военное противостояние нужно? Направить бы все ресурсы в мирное русло, таких бы вершин можно было бы достичь…

«Ага», — булькнул ехидный голос внутри. — «Не нужно обольщаться. Эти „такие же люди“ сегодня будут хлопать тебе, приветствуя как посланца мира, а завтра с улюлюканием и радостью „голосовать“ за бомбежки той же Югославии. Здесь у нас нет союзников. Каждый американец, даже самый бедный, никогда не согласится считать себя пролетариатом. Все они миллионеры, которым просто сейчас немного не везет в жизни. Чтобы исправить такой настрой, нужно их сначала хорошенько высечь, потом искупать в говне, поломать ментально и только потом, уже — может быть, это не точно — получится начать действительно договариваться. Иначе никак.»

Дукакис тем временем закончил очередной абзац, толпа снова взорвалась аплодисментами. Я машинально улыбнулся шире, кивнул, сделал вид, что разделяю общий энтузиазм. И именно в этот момент всё произошло.

Тот самый седой военный-ветеран, как-то незаметно пробравшийся за время речи Дукакиса сквозь толпу в первый ряд, достал из-под кителя какой-то пакет и с криком: «Смерть предателям Америки!» — метнул его в сторону трибуны.