Меченый. Том 7. Начало новой эпохи

Глава 10−2 Международные проекты и международные события

18 сентября 1989 года; Москва, СССР

ТРУД: Мирный труд — лучший ответ на вызовы времени

На Кировском заводе в Ленинграде начато освоение нового вида тяжелой техники — карьерного самосвала К-708, созданного на базе хорошо зарекомендовавшего себя трактора К-700 «Кировец». Это событие стало важным шагом в развитии отечественного машиностроения и свидетельством чуткого отклика ленинградских рабочих и инженеров на нужды народного хозяйства.

До настоящего времени в Советском Союзе выпускались самосвалы в основном двух классов: машины формата КамАЗа грузоподъемностью до 12 тонн и мощные карьерные гиганты типа БелАЗа, способные перевозить от 35 тонн и более. Однако для небольших и средних карьеров, а также для строительных предприятий, где требовалась техника промежуточного класса, подходящего решения не существовало. Новая разработка кировцев призвана заполнить этот важный производственный пробел.

В последние годы, в условиях последовательной миролюбивой политики Советского Союза и сокращения военных программ, на заводе высвободились значительные производственные мощности. Наша страна твердо стоит на позиции мира и сотрудничества между народами. Подписание Генеральным секретарём М. С. Горбачёвым и президентом США М. Дукакисом соглашения об окончании холодной войны стало важной вехой на этом пути. Освободившиеся ресурсы были направлены на развитие гражданской техники, столь необходимой для народного хозяйства.

Коллектив Кировского завода в самые сжатые сроки создал новую линейку карьерных самосвалов грузоподъемностью от 17 до 28 тонн. Машина унаследовала от легендарного «Кировца» высокую надежность и проходимость. Она способна эффективно работать в любых климатических условиях, отличается пониженным расходом горюче-смазочных материалов и высокой производительностью. Особое внимание уделено рабочему месту водителя: удобная кабина, хороший обзор и продуманное управление позволяют трудиться с максимальной отдачей.

Самосвал К-708 с нетерпением ждут работники горнодобывающей отрасли, строители и дорожники на местах. Уже сейчас на 1990 год перед заводом поставлен план — выпустить первые сто таких машин для предприятий страны.

Специалисты отмечают и высокие экспортные перспективы новинки. Вскоре новые кировские самосвалы смогут отправиться на работу не только в различные регионы Советского Союза, но и за рубеж, достойно представляя достижения отечественной промышленности и трудовой доблести ленинградцев.

Идея, которая лежала сегодня на столе, была, как уже нетрудно догадаться, связана с медициной. Предлагалось построить где-то в районе Ужгорода большой медицинский кластер, ориентированный «на экспорт». Стоматология, пластическая хирургия, та же пересадка волос, ставшая в будущем притчей во языцех.

В капиталистических странах сейчас — и в будущем ситуация будет только усугубляться — большую часть стоимости медицинской процедуры составляют не расходники, а стоимость обучения врача, который способен её выполнить. Ну и оборудование, но там единомоментная инвестиция растягивается на годы, так что в любом случае этот фактор тоже уходит на дальний план. И если срочные процедуры, экстренная помощь в большинстве случаев субсидируются государством и покрываются страховыми, то всё, что сверх этого, уже будет идти гораздо дороже. Гораздо!

Можно попробовать подсчитать математику данного мероприятия. Если открыть каталог средней лондонской стоматологической клиники, то мы в 1989 году увидим такие цены: поставить коронку — 280 фунтов. Имплант — 700. Билет Лондон—Москва—Лондон для иностранца — для советских граждан там другие тарифы были — обходился примерно в 300 долларов или примерно 190 фунтов, причём, когда заработает в полную силу пересадочный узел в Ужгороде и пойдёт массовый пассажир, то цена снизится ещё сильнее.

В СССР при том же уровне сервиса и с теми же материалами можно считать медицинские процедуры примерно на 50–60 % дешевле: коронку за 120–140 фунтов, имплант — за 300–350. Плюс накладные расходы — поесть, переночевать и так далее, — но по лондонским ценам жизнь в СССР выходила почти бесплатной, если честно.

Получалось, что одной коронкой перелёт не отбить, но если тебе нужно поставить 2–3 коронки, то дешевле уже будет слетать в Союз. А ведь стоматология в данной схеме — это только вершина айсберга, вариантов медицинских процедур, которыми можно заманить иностранца, великое множество. Величайшее! Вплоть до трансплантологии, которая сейчас в Союзе развивалась бешеными темпами.

Зачем это нам? Валюта. Создание позитивного образа страны в глазах западников — очень трудно писать гадость про страну, что там все, мол, за колючей проволокой сидят и от голода пухнут, когда ты сам туда летал и видел обратное собственными глазами. Место для стажировки советских врачей, куда можно приглашать иностранцев и нарабатывать совместный опыт. Опять же с проектом авиахаба синергия идёт: можно будет на эту связку ещё что-нибудь потом накрутить, например большой парк аттракционов построить. Советский Диснейленд. Да мало ли что ещё можно придумать?

— Разрешите, я начну, Михаил Сергеевич, — отозвался Карнаух, обратившись ко мне по имени-отчеству, чего, например, министр здравоохранения в подобной «официальной» обстановке себе не позволял. Впрочем, учитывая все неформальные связи между нами, наш «экспортный миллиардер» был действительно важнее мне, чем рядовой министр, которых можно было хоть каждый день менять без большого ущерба качеству работы. — В целом, как я вижу со своей стороны, проект вполне реализуем. Однако есть нюансы. Первый из них — доверие. К сожалению, доверия у граждан Западной Европы к Союзу практически нет, это придётся менять, проводить масштабные рекламные кампании, привлекать лидеров общественного мнения, возможно устраивать какие-то розыгрыши, бесплатные лечения, скидки, благотворительность. Иначе клиент не пойдёт.

Я вздохнул. И вот как раз для этого мне очень не хватало нормальных «капиталистических» менеджеров, которые понимают, как система работает «там». К сожалению — или к счастью, тут как посмотреть — воспитать их внутри СССР просто невозможно.

— Тут я надеюсь на вас, Юрий Юрьевич, — я кивнул, соглашаясь с нашим «лондонским резидентом». — Нужно будет привлечь, вероятно, какое-нибудь западное рекламное агентство, чтобы сдвинуть эту скалу с мёртвой точки. Найдёте такое?

— Найдём, — согласился Карнаух. — Второй вопрос — страховка. От врачебных ошибок, от… от того, что что-то может пойти не так. Это важно, потому что без понимания того, кто будет платить компенсацию в случае неудачной операции, западный клиент в Союз не поедет.

— Я так понимаю, что вариант, при котором всё гарантирует само советское государство, никого не устроит? — я усмехнулся. На той стороне границы даже своим странам люди доверяют куда меньше, чем у нас; верить на слово коммунистам? Судиться потом с Союзом в советском же суде? Вряд ли это вызовет у кого-то большой энтузиазм.

— Конечно, Михаил Сергеевич. Людям нужны гарантии, — министр здравоохранения, приглашённый как человек, которому в будущем всё это придётся воплощать в жизнь как минимум с технической стороны, сидел и смотрел на наш разговор с широко раскрытыми глазами. Советская медицина была не просто далека от таких понятий, как реклама и страховка от врачебной ошибки, — она находилась по-настоящему в другой галактике от них. — Дальше оборудование и расходники.

— Нужно будет выделить на первое время валюту на закупку импортного, но при этом вопрос о локализации всего этого добра в Союзе никто не снимал с повестки дня, — я задумчиво почесал нос, повернулся к сидящему справа от меня министру. — Сможете прикинуть смету на такое дело, Игорь Николаевич?

— Если будет хотя бы примерный план по количеству кабинетов и коек — конечно.

К сожалению, всю медицинскую технику СССР производить сам не мог. Те же аппараты МРТ, по которым я поднимал вопрос ещё в 1986 году, у нас уже вполне производились десятками в год… А нужно было их производить сотнями или тысячами: по прикидкам наших врачей нужно примерно 10–20 аппаратов на миллион населения. Причём, учитывая наши просторы, — скорее двадцать, чем десять: всё же далеко не всегда имеется возможность ехать далеко. То есть пять-шесть тысяч штук, и это ещё врачи не распробовали новинку до конца, а как распробуют — захотят больше. А ещё есть рынки союзников, которые неплохо было бы занять. А ещё есть рынки третьих стран… То есть если предположить, что нам нужно выпускать примерно 500 МРТ-аппаратов в год, то это не будет большим преувеличением, скорее наоборот.

А в 1988 году мы сделали только 6 штук на весь Союз — неутешительная статистика. Благо имелся запас ликвидности, и последние три года мы активно закупали МРТ-аппараты за рубежом по 10–15 штук в год. Тоже не бог весть что, но пока, будем честны, обеспеченность этой техникой по всему миру не блещет: если взять вообще все больницы на планете, то окажется, что аппаратов магнитно-резонансной томографии на Земле примерно 1000–1300 штук. Совсем точно подсчитать их, конечно, сложно. Из них 64 — в Союзе: не фонтан, но и голову пеплом посыпать не стоит.

— Нужно пробежаться по производствам наших товарищей из ГДР и ЧССР: вероятно, кое-что можно взять у них.

— Или помочь с локализацией. Всё равно советская стоматология требует переоснащения, то, что есть сейчас, — это страх и ужас, — я увидел, как министр дёрнулся, явно не согласный с данным утверждением, и тут же махнул рукой, останавливая его возражения. — Не нужно. Я себе отлично представляю, чем оборудованы советские стоматологии в массе своей. Это всё нужно менять.

Ради справедливости тут я был не совсем объективен: скорее влияли на меня воспоминания прошлой молодости и сохранившийся на всю жизнь страх перед походами к стоматологу. Даже тогда, когда в зрелом и старшем возрасте там уже научились делать всё относительно быстро и безболезненно, всё равно это был большой стресс. Если же смотреть на проблему более широко, так сейчас было во всём мире.

Те же турбинные высокоскоростные наконечники, ставшие в будущем общим стоматологическим стандартом, вполне в СССР производились. Вот только страна у нас была большая, стоматологий много, и заменить весь парк старых «бормашин» на новые комплексы было делом очень небыстрым. И, к сожалению, ускорить это дело как-то значительно практически не представлялось возможным: ну не получится быть сильным во всём и сразу.

И даже так, если говорить по гамбургскому счёту, то совершенно большую часть будущего медицинского кластера можно создать собственными силами. Реально мы отставали во всяких мелочах — расходниках, химии, тех же имплантах, например. И как раз их закупить на Западе было проще простого, поэтому большой проблемы я тут не видел.

— Или можно привлечь иностранных инвесторов, — высказал другое предложение Карнаух. — Пусть они вложатся оборудованием, будут заодно заинтересованы в раскрутке проекта.

— Это тогда нужно будет ещё одну СЭЗ создавать, — я поморщился. Желающих на своей территории принять иностранцев у нас было хоть отбавляй; дело это хлопотное, но со всех сторон выгодное. С самого начала на меня давили со всех сторон, чтобы я этим ресурсом поделился с товарищами, а уж если они расползаться начнут, удержать ситуацию в рамках приличий будет сложно. С другой стороны — такой узел, предназначенный для работы с иностранцами, сам Бог велел его более открытым сделать. — Пока не готов ответить на данный вопрос. Пообщайтесь по этому поводу с Николаем Ефимовичем, я дам команду выделить ассигнования из имеющихся средств. Хотя конечно наличие западного инветора добавит доверия ко всей затее, не без того. Что ещё?

И опять глава МинЗдрава бросил удивленный взгляд на сидящего в соседнем кресле Карнауха. Кто такой Николай Ефимович Кручина, даже на уровне советских министров знали очень примерно, но что именно этот человек «держит» партийную кассу, понимание имелось. И вот что какой-то там работающий на западе миллионер может быть так просто допущен к «святая святых», к «золоту партии», это явно не укладывалось в голове и воспитанного совсем в ином ключе министра.

— Да в целом всё, — Карнаух бросил взгляд на сидящего рядом Дикуля, тот только пожал плечами. — Всё остальное можно решить в текущем режиме.

— Как вы сами оцениваете коммерческую привлекательность всего мероприятия?

— Она есть, Михаил Сергеевич, — всё, что могу сказать. Остальное нужно считать. Конечно, в первую очередь всё будет зависеть от доступности перелёта…

И еще один международный инфоповод тут нужно упомянуть. Как раз в эти осенние дни конфликт между Китаем и Индией неожиданно вспыхнул с новой силой. Или не неожиданно — честно говоря, со всеми этими изменениями истории я уже окончательно потерял нить происходящего на отдельных направлениях и был вынужден играть теми же картами, что и все вокруг. Неприятно, но что поделаешь?

В общем, конфликт между Индией и Китаем — это, как известно, не новость. Последнее обострение случилось в мае 1987 года, когда там немного постреляли. Китайцы вроде как, сбив несколько старых индийских МиГ-21, вышли победителями из этого конфликта, без закрепления ситуации, впрочем, на «поле дипломатии». Потом еще где-то в горах постреливали в конце 1987 года и в начале 1988 года, но за десятилетия вражды все это стало уже привычным фоном и не привлекало серьезного внимания.

А вот конец 1988 — начало 1989 года привнесли в отношения двух претендующих на мировую значимость государств новые вводные. В Китае ликвидировали местных «перестроечников», и к власти пришла — через большую кровь, причем — сильная рука. В Индии пало правительство Ганди, который по отношению к Пекину склонен был договариваться, и премьером стал Сингх, выглядевший скорее ястребом, чем голубем.

И опять же, сказать точно, что именно стало триггером, запустившим последующие события, сложно. Я не уверен, что это точно знают даже в Пекине и в Дели, и нам со стороны разобраться в данных отношениях, конечно, и вовсе тяжело. Если верить китайской позиции, то индусы, пользуясь тем, что соседям временно было не до того, зимой 1988–1989 годов заняли на спорной территории несколько важных с тактической точки зрения вершин, выбив оттуда китайские войска. Вроде как даже с жертвами. А еще индийцы получили и освоили нашу атомную подводную лодку, а Пекин как раз к осени 1989 года наладил собственный выпуск лицензионных МиГ-29 — пока на наших двигателях и авионике, но тем не менее. А еще…

Короче говоря, как это бывает часто в таких случаях, в одну точку сошлось сразу несколько не связанных между собой векторов. Та самая теория швейцарского сыра в изучении катастроф, которая утверждает, что для наступления конкретного события должны совпасть дырки…

Так или иначе, началось все 4 октября, когда китайская армия — что потом дало повод Дели широко продвигать концепцию именно китайской вины за произошедшее — неожиданным вертолетным десантом заняла какие-то, опять же, спорные вершины в Гималаях. Я даже встречал их названия, но хоть убей не воспроизведу, поэтому даже не буду пытаться. 6 октября случилось столкновение в воздухе: индийцы показали, что они сделали вывод из предыдущих неудач, и заманили китайских визави в зону действия своего ПВО, сбив сразу два самолета НОАК.

Дальше несколько дней шла перестрелка. На земле — артиллерийская, в эмпиреях — дипломатическая. Хотя всерьез никто не думал, что все это может перерасти в большой конфликт — сколько уже раз эти две страны вот так «развлекались» по мелочи. СССР выпустил ноту с призывом сесть за стол переговоров и предложил свою территорию в качестве нейтральной площадки для этого дела.

8 октября китайцы попытались расширить зону, занятую десантом. По их версии — для того, чтобы выровнять линию обороны и не допустить обхода. По индийской — это уже было откровенное продвижение вперед и недопустимая эскалация конфликта. Сначала все шло по знакомому сценарию: пара минометных налетов, несколько залпов реактивной артиллерии, переброска подкреплений на вертолетах. Потом, ближе к вечеру, кто-то с индийской стороны решил, что пора «закрывать вопрос» и нанести удар вглубь китайского «построения» по авиабазе, через которую китайцы снабжали свой десант.

Удар — комбинированный, ракетами «воздух–поверхность» и «поверхность–поверхность» — вышел удачным. Сгорело несколько машин, по слухам — с топливом и боеприпасами, погибло чуть ли не полсотни китайских военных. И где-то вот тут у китайцев, видимо, сорвало резьбу: Цзян Цзэминь, только-только начавший укрепляться на властном олимпе КНР, просто не мог «сдать назад» и показать свою слабость — для него это было смерти подобно. Причем, учитывая уровень ставок, вполне возможно, что в прямом смысле.

13 октября Пекин объявил частичный призыв резервистов, что, с учетом наличной трехмиллионной армии и труднодоступного ТВД, где в любом случае невозможно оперировать дивизиями и корпусами, выглядело скорее как символический жест; перебросил на юг страны серьезные авиационные силы и уже 15 октября нанес «удар возмездия». Причем прилетело не на востоке Индии, в спорном регионе Аруначал-Прадеш, а на северо-западе, что фактически переводило конфликт из локального, местного в глобальный. Тем более что удар китайцы нанесли не только по военным объектам, которые как раз были хорошо прикрыты системами ПВО, а еще и по гражданским объектам, включая строящуюся ГЭС Техри, что было очевидно больше символическим плевком, чем реально имеющим практический смысл действием.

Одновременно Цзян Цзэминь выступил с речью, которую, если отбросить всю шелуху, можно свести к угрозам применения всех доступных арсеналов, которые есть у Пекина, в случае если «дожигатели войны» из Дели не успокоятся. В воздухе резко запахло не то что порохом — радиоактивной гарью.

Тут нужно понимать, что КНР в конце 1980-х была уже устоявшимся членом ядерного клуба, имеющим порядка 200 зарядов в оперативной готовности и, главное, средства их доставки. Предположим, МБР, дотягивающихся до США, у Китая было всего несколько штук, но вот ракет средней дальности от 2000 до 5000 километров, которые полностью закрывали территорию Индии, имелось несколько десятков. Плюс бомбардировщики — копии советских Ту-16, которые, впрочем, к этим годам уже имели весьма спорную военную ценность.

Ну и в Дели в ответ на заявление генсека КПК тоже не постеснялись ответить в стиле: «Попробуйте — мы-то, провернувшись на колесе сансары, вернемся в следующей жизни, а вот вопрос загробной жизни для приверженцев конфуцианства еще только предстоит кое-кому прояснить».

Ядерный же потенциал Индии на конец 1989 года оценить было достаточно сложно, мнения тут сильно разнились, но большинство экспертов сходилось во мнении, что больше двух десятков зарядов Дели иметь не может просто по количеству наработанного плутония. А вот средств доставки долгое время — кроме тактических бомбардировщиков поля боя, которые в данном случае мало могли помочь, — не имелось. Не имелось вплоть до прошлого года, когда индусы купили у нас АПЛ «Комсомолец», вооруженную в том числе и десятью крылатыми ракетами «Гранат» с дальностью полета до 2500 км. Мы, конечно, свои боеголовки — по 200 кт каждая, ни много ни мало 20 Хиросим «с хвостиком» — перед продажей сняли, и главный вопрос был в том, успели ли индусы за прошедшие полгода оснастить данные ракеты уже спецБЧ собственного производства. Этого никто не знал, но так или иначе с началом конфликта АПЛ, получившая в индийском флоте имя «Чакра», тут же покинула место базирования и, вероятно, к обозначенному моменту уже заняла позицию где-нибудь в Южно-Китайском море. Так, чтобы одним залпом при необходимости уменьшить население Китая миллионов эдак на 100. То, что при этом население Индии может сократиться значительно сильнее, вряд ли в Пекине стало бы большим утешением.