Меченый. Том 7. Начало новой эпохи

Глава 13−1 Две Кореи один путь

14 ноября 1989 года; Москва, СССР

BILD: Кризис в Вене

Вена переживает один из самых острых политических кризисов со времён восстановления суверенитета. Федеральный канцлер Алоис Мок, возглавлявший правительство с досрочных выборов 1986 года, вчера подал в отставку и объявил о назначении нового волеизъявления. Формальной причиной стало отсутствие парламентской поддержки курса на европейскую интеграцию, который канцлер последовательно отстаивал последние годы, и прежде всего — неприятие возможного вступления в Европейское экономическое сообщество на условиях, которые сегодня формулируются в Париже и Бонне.

Решение стало кульминацией нарастающего конфликта. После зимних событий на Балканах и серьёзного ущерба, нанесённого в том числе Италии, всё больше европейских политиков открыто выступили за усиление компоненты безопасности в готовящемся новом договоре между странами ЕЭС. Речь идёт уже не только об экономике и валюте, но и о координации внешней политики и взаимной помощи в кризисных ситуациях.

Именно этот сдвиг сделал австрийский вопрос особенно острым. Москва в последние недели недвусмысленно дала понять, что будет рассматривать вступление в подобную, фактически полувоенную организацию как формальный отказ от нейтралитета. В отношении Вены прозвучали угрозы «тяжелейших последствий», вплоть до возврата к положению до 1955 года — формулировка, вызвавшая в Австрии шок и тревогу.

Под таким давлением правящая коалиция Народной и Демократической прогрессивной партий стремительно распалась. В решающем голосовании Национального совета 103 из 183 депутатов высказались против евроинтеграции ценой разрыва с Москвой и риска открытого военного противостояния со всем восточным блоком. Показательно, что «за» не проголосовали даже все депутаты Народной партии — политической опоры самого Мока. Это окончательно лишило канцлера парламентской почвы и сделало его уход неизбежным.

Теперь страна фактически входит в предвыборный год. Согласно всем опросам, первое место на выборах, которые, по всей видимости, состоятся уже в следующем году, займут социал-демократы. Проведя бурные годы в оппозиции, они сумели сохранить образ стабильной силы, хотя и сталкиваются с недоверием части левого электората. Второе место, несмотря на нынешний провал, почти наверняка удержит Народная партия — её электоральная база остаётся широкой и дисциплинированной.

Традиционные 5–6 процентов, по прогнозам, вновь получит Партия свободы: резко антикоммунистическая, но одновременно евроскептическая, она продолжает играть на страхах и недоверии к большим блокам. Зато вспышка Демократической прогрессивной партии, неожиданно выстрелившая в 1986 году, похоже, осталась в прошлом: её рейтинг опустился ниже одного процента.

Главная интрига будущих выборов — судьба двух новых сил на левом фланге. Коммунисты и зелёные, по оценкам социологов, могут суммарно набрать до семи процентов. Для прохождения в парламент необходимо около четырёх, и решающим станет вопрос, пойдут ли они на выборы раздельно или попытаются объединиться. В случае успеха обоих это может поставить социал-демократов перед непростым выбором партнёров по коалиции — и тогда внешний курс Австрии рискует стать ещё менее предсказуемым, чем сегодня.

Осень 1989 года выдалась глобально на редкость спокойной и бедной — ну, по сравнению с предыдущими сезонами так точно — на какие-то действительно значимые внутренние события. Международных было хоть отбавляй, но как раз это был тот случай, когда приятно сидеть на берегу и смотреть, как по течению проплывает труп твоего врага.

Продолжалась война между Китаем и Индией. Проблема заключалась в том, что реально боевые действия в Гималаях не могла вести ни одна сторона — ни другая. Просто по логистическим причинам, особенно когда к ноябрю погоды в тех местах стали совсем смертельными и даже вертолётами обеспечивать логистику стало зачастую невозможно. Фактически боевые действия в этих местах свелись к взаимным обстрелам с использованием ракет и авиации и редким стычкам истребителей между собой.

А вот перекрытие Малаккского канала, пусть даже частичное в виде «досмотров» судов, идущих в Китай и из Китая, било по Пекину очень неприятно. Вплоть до того, что Политбюро КПК попыталось выслать уже свою эскадру к проливам. В прямое противостояние корабли НОАК вступать с индийцами не решились — у Индии на вооружении имелось два, пусть сомнительных, но каких-то авианосца, и это был козырь, который китайцам бить было пока нечем — и принялись досматривать уже индийские суда, идущие тем же проливом. Вот только у Индии глобально торговли в восточном направлении было куда меньше, чем у Китая — в западном.

А уж когда пара построенных в СССР подлодок типа «Палтус» — забавно, что китайцы тоже заказали у нас этот проект, но сделали это позже Индии и свои лодки на описываемый момент ещё не получили — подловили китайский фрегат и пустили его на дно, стало понятно, что затея с «контрблокадой» окончательно провалилась. Китайский флот ушёл обратно поближе к своим базам, и было объявлено, что Пекин тоже начнёт подводную охоту на индийские корабли.

Пока было непонятно, как реально ответят китайцы, но очевидно, что просто так спускать этот удар ещё не столь уверенно чувствовавший себя в кресле генсека КНР Цзян Цзэминь не станет. Ему это внутренние ястребы не простят. Пока же на расширение подводной войны отреагировали рынки, взвинтив стоимость фрахта и страховки в том направлении. И, собственно, это и стало прекрасным фоном для состоявшихся в Москве в конце ноября переговоров.

В десятых числах ноября — и это было, пожалуй, самым важным для нас событием месяца или даже всей второй половины осени — в Москву приехала большая делегация северокорейцев из Пхеньяна во главе с Ким Ир Сеном. И, конечно, с ним приехал его сын — Ким Чен Ир, которого в Пхеньяне без всяких рефлексий насчёт сообразности этого коммунистическим идеалам уже вовсю двигали на место преемника и который последние годы курировал в КНДР местные спецслужбы. Впрочем, давайте по порядку.

Ким Ир Сен прибыл, как и полагалось лидеру социалистического государства первого ранга, специальным бронированным поездом. Самолёты он не любил принципиально, и мы под это подстраивались. Поезд пришёл на Киевский вокзал ранним утром, когда там было минимум случайно шатающегося народу. С нашей стороны приём был «тёплый», но без особой помпы и ажиотажа. Только почётный караул, флаги двух стран и дежурная группа репортёров с камерами — надо же кому-то освещать такие события, даже в Советском Союзе без этого никуда — которых держали на расстоянии.

Надо признать, такие визиты у нас уже давно шли не по сталинскому канону с бесконечными митингами, толпами трудящихся и прочими атрибутами массовой коммунистической любви. Конец восьмидесятых вообще многое упростил — и по форме, и по содержанию, хотя внешняя сторона местами ещё держалась на инерции прежней эпохи.

Корейского лидера я не встречал на вокзале. Это уже тоже не практиковалось. Максимум — заместитель председателя Совмина, министр иностранных дел, протокольная группа. Генсек выходил к гостю уже в Кремле — либо в Георгиевском зале, либо в одном из приёмных залов Большого Кремлёвского дворца. В этот раз выбрали Екатерининский зал: формально — визит дружественный, но без особой помпы, да и времена уже не те. Плюс, если честно, хотелось показать гостю своё неудовольствие резкими вывертами внешней политики этой «маленькой, но гордой» страны.

Кортеж быстро проскочил по привычному маршруту — на этот раз без перекрытия половины города, как раньше это случалось при прошлых генсеках. Москва летом 1989 года жила своей жизнью, и, откровенно, радовало. Не было ощущения, что ради очередного «великого события» страну ставят на паузу. И вообще по ощущениям последние годы вокруг стало как будто меньше лозунгов и больше практической работы. Но, опять же, возможно, это просто когнитивное искажение: мне хочется, чтобы так было, и я подсознательно ищу доводы своей правоты.

Ким Ир Сен выглядел постаревшим. Это было заметно невооружённым глазом — тяжёлая походка, замедленные движения, мимика… неуверенная, что ли. Не секрет, что у Кима на том месте, где затылок переходит в шею с правой стороны, имелась большая шишка; журналистам и фоторепортёрам было запрещено снимать его с этого ракурса, но и сам кореец тоже всегда старался — явно подсознательно не желая показывать свою слабость — поворачиваться к собеседнику левой стороной.

Прошлый раз я виделся с Ким Ир Сеном в 1986 году, прошлой осенью на переговоры и мирном урегулировании в Москву прилетал Ким Чен Ир, и вот за три года было прямо видно, как патриарху корейской революции стало тяжелее участвовать в подобных мероприятиях.

В Кремле быстро пробежались по стандартному протоколу: рукопожатия, короткая фотосессия, несколько нейтральных фраз для прессы. Никаких лозунгов про «вечную дружбу народов» — после того как КНДР сорвала в прошлом году Олимпиаду, брататься с Пхеньяном было бы явно излишним — максимум аккуратные формулировки о сотрудничестве и мире на Корейском полуострове.

Основная беседа, как водится в таких случаях, проходила за закрытыми дверями узким составом. Первым слово взял северокорейский лидер.

Ким Ир Сен говорил много, но по сути — только о былом. Это, кстати, ещё одна проблема пожилых людей: им сложно смотреть в будущее, туда, где мир будет продолжать существовать уже без них; гораздо приятнее вновь и вновь перетирать знаковые события, которые давно же остались где-то там, за плечами.

— Ещё раз хочу поблагодарить Советский Союз, Коммунистическую партию и лично генерального секретаря товарища Горбачёва… — Ким Ир Сен более-менее знал русский, служил в Советской армии во время войны, общался с командирами и сослуживцами, впоследствии при личном общении мог вставить фразу на русском, подчёркивая «особые отношения» между двумя государствами. Однако в официальной обстановке кореец никогда на русском не говорил, только на корейском и через переводчика. Может, был не уверен в своих языковых навыках, а может, таким образом показывал «независимость», кто знает — в голову другому человеку же не залезешь. — Советская сторона всегда поддерживала Пхеньян в борьбе за общие коммунистические идеалы, мы это очень ценим…

Говорил Ким Ир Сен долго. О том, как Советский Союз помог, как важно «не утратить классовую бдительность», как опасны реформы, если они выходят из-под контроля партии. О необходимости «стоять стеной», не отступать ни на шаг перед напором врагов. И вот это как раз было всё совсем не то, что я хотел бы услышать от собеседника.

КНДР «торчала» Союзу примерно 4 миллиарда долларов, если переводить в номинал американской валюты. И вот все эти истории с временными рабочими и корейским «экспедиционным корпусом» в Афганистане вообще не закрывали текущий рост долга. Я бы хотел услышать, как корейцы собираются закрывать уже имеющиеся заимствования, а Ким Ир Сен вместо этого вывел свою речь в итоге на просьбу передать КНДР часть советских МиГ-23 и кое-какое ПВО, которого им сильно не хватает и которое прошлой осенью у них подвыбили американцы. Также последовала просьба нарастить поставки некоторых ресурсов, которые последние пару лет мы потихоньку начали подрезать.

Я дал ему договорить, не перебивая. Не из вежливости — просто иногда полезно, чтобы человек сам дошёл до точки, за которой становится ясно: дальше он будет просить. А ещё потому, что перед встречей мы с Лигачёвым забились на 10 рублей, будет ли Ким что-то у нас клянчить. Лёгкие деньги.

Когда переводчик закончил, в зале повисла пауза. Я вздохнул, переглянулся с советскими товарищами, с немалым удовольствием обнаружил в глазах партийцев скорее раздражение, чем сочувствие корейцам. Кажется, моё влияние всё же начало сказываться: шоры упали, и наши лидеры наконец смогли заставить себя посмотреть на всех этих «рыб-прилипал» не как на товарищей по коммунистической борьбе, а как на малополезных, а зачастую и просто вредных потребителей советских ресурсов. Потом аккуратно отодвинул папку с записями и посмотрел прямо на Кима.

— Товарищ Ким Ир Сен, — начал я спокойно, не пытаясь как-то сразу эскалировать переговоры, — я вынужден говорить с вами откровенно. Именно потому, что КНДР — давний союзник и друг Советского Союза.

Корейский лидер чуть наклонил голову, готовясь слушать. Сидящий по правую руку от отца Ким Чен Ир, напротив, заметно напрягся — плечи подтянулись, взгляд стал цепким, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Советский Союз сегодня — не в том положении, чтобы безоглядно раздавать ресурсы, — продолжил я. — Мы не благотворительная организация. Каждый рубль, каждая тонна нефти, каждый самолёт, который мы передаём союзникам, — это рубль, тонна и самолёт, которые мы не дали своим рабочим, инженерам, крестьянам. Это простая арифметика, даже говорить об этом на таком уровне немного странно.

Я сделал паузу, чтобы переводчик — раз уж собеседник не желает демонстрировать свои познания русского — сделал своё дело. Тут, кстати, привычка общаться с западными лидерами на английском без переводчика — кроме совсем протокольных мероприятий, где это было обязательным элементом — порой играла дурную шутку: я просто забывал делать паузы и вгонял технические службы в цейтнот.

— На сегодняшний день КНДР должна Советскому Союзу сумму, размер которой вы сами хорошо знаете. И долг этот продолжает расти год от года. При всём уважении к истории наших отношений — бесконечно так продолжаться не может.

Ким Ир Сен нахмурился. Он явно ожидал разговора о гарантиях безопасности, а не бухгалтерии. Все эти циферки — это ведь так мелко для личности такого масштаба, да? Или нет?

— Передача новых вооружений, — продолжил я, — в нынешней ситуации означает только одно: увеличение долга. Без ясного понимания, как этот долг будет возвращаться. И я не вижу, чтобы ваша экономика сегодня была способна это обеспечить.

— Но… — попытался было возразить кореец, однако я жестом остановил его. Мы выслушали ту сторону, теперь пусть они выслушают нашу.

Я откинулся назад на спинку кресла, как бы показывая невербально, что не собираюсь давить на собеседника и даю ему больше «пространства». Причём надо понимать, что я не собирался отказывать корейцам в поставках оружия. Те же МиГи — в основном «двадцать первые», но и ранние «двадцать третьи» — они уже по большей части имели сомнительную боевую ценность среди «больших» государств. Мы теоретически могли отдавать их сотнями, потому что альтернатива — списание или вывод в резерв. Но вот приучать союзников к халяве не хотелось совершенно.

Тем более что имелась тут еще одна идея. Переделка старых истребителей в БПЛА. В СССР вполне серийно переделывали старые МиГ-21 в самолеты-мишени, то есть система дистанционного управления и запуска с аэродрома уже была решена. А отсюда полшага до тяжелого БПЛА/эрзац-крылатой ракеты. Ну а что? Засунуть пару тонн взрывчатки, поставить простейшую систему наведения как у того же «Рейса» — и вперед. Собьет ПВО? И хорошо, меньше ракет достанется настоящим самолетам. Можно еще поставить на беспилотник систему постановки помех и сброса дипольных отражателей — и вообще забить врагу экраны радаров. В общем, долетит куда-то — хорошо, нет — ну и не жалко. Учитывая, что у нас на хранении старых самолетов было буквально тысячи — вполне себе отдельное направление развития беспилотников. Лучше, чем на металл самолеты разбирать.

— Поэтому я хочу предложить вам другой путь. Тот, который мы прямо сейчас реализуем с нашими европейскими союзниками по СЭВ. Горизонтальная интеграция.

Собственно, прямо тут за столом я и выкатил корейцам свое предложение. Сосредоточиться на гражданской продукции — использовать промышленные мощности Северной Кореи, а они имелись в немалом (как для такой небольшой страны) количестве, рационально. В конце концов, если немного отойти в сторону от сумасшедшей на таком уровне идеи автаркии, то даже идиоту станет ясно, что при необходимости СССР сможет снабжать Пхеньян оружием в неограниченном количестве. Вопрос только в том, чем корейцы будут расплачиваться.

Ну и в рамках подготовки к встрече мне специалисты из ЦК набросали вчерне варианты того, где Северная Корея может встроиться в социалистическое разделение труда.

Например, сборка автомобилей. В конце 1980-х количество произведенных в мире автомобилей насчитывало примерно 48 миллионов штук в год, но пройдет сорок — вырастет население Земли, улучшится благосостояние «третьих» стран, в целом стоимость технически сложных товаров будет постепенно снижаться — и это количество удвоится. Как минимум глупо игнорировать потенциальные возможности в этом направлении.

Опять же, никто не говорит, что нужно строить корейцам новые заводы под ключ, но отдать часть старого оборудования — в СССР прямо сейчас шел активный процесс смены поколений той же автомобильной техники — и предложить поставлять в Союз отдельные узлы.

Например, гнутые трубки тормозных систем. Я когда первый раз увидел, как их гнут — на здоровенном станке с кучей рычагов, за которые нужно тянуть в строгой последовательности, — у меня волосы на голове зашевелились от восторга. Это ведь должен был кто-то спроектировать!

Ну и вообще очень много было внутри автомобиля узлов и агрегатов, производство и подготовка которых требуют точности и большого количества ручного труда. Подготовка и сборка кабельных жгутов, производство сидений и других мягких частей салона, производство и подгонка резинотехнических изделий. Колеса, в конце концов, штампованные — особой точности там не требуется, их едва ли не на любом большом производстве производить можно.

Почему бы не сбагрить эти операции на «младших партнеров», перераспределив в свою пользу прибавочную стоимость?

И таких идей было огромное количество. Например, самолеты Ан-3 — вечная классика с новым мотором. Подобных разъездных лошадок малой авиации только в СССР нужны были сотни, а скорее тысячи, но занимать ими мощности отечественных авиазаводов не хотелось совершенно — мы найдем, что у себя собрать побольше и подороже. А вот поставить корейцам движки, чтобы они сами собирали фюзеляжи — отличная идея. Опять же простую аналоговую авионику в КНДР тоже могут осилить своими силами, — все экономия.

И таких предложений было много. Несколько десятков позиций, есть из чего выбрать.

— Это сложный вопрос. Я боюсь, мы не сможем дать на него однозначного ответа сразу.

— Прекрасно, никто никого не торопит, — я пожал плечами. Время играло тут в пользу СССР, это мы сокращали поставки нефти и угля корейцам, а не они нам.

Обсудили еще вопросы. Пообедали в «теплой дружеской атмосфере». Пригласили делегацию из Сеула, ради встречи с которой формально и затевалась эта встреча. Обсудили уже «на троих» возможность открытия сквозного движения из Пусана до Калининграда по ветке с 1520 мм колеей.

Собственно, тут была проблема даже не в ширине колеи — обе Кореи эксплуатировали 1435 колею, что в общем-то было не так критично, — а в политике. Противостояние двух государств и двух режимов давно стало системообразующей идеологией и на севере, и на юге; вот так просто отказаться от него не смог бы ни Пхеньян, ни Сеул.

— Товарищи! — я повернулся к сидящим за круглым столом корейцам. — Ни для кого не секрет, что сейчас происходит в море между Китаем и Индией. Это напрямую бьет по международным перевозкам, а между тем мы можем предложить миру быструю и надежную альтернативу. Контейнерный транзитный маршрут Пусан—Ленинград! Прошу, товарищ Талызин, представьте свой проект корейским товарищам.

Талызин у нас был одновременно заместителем председателя Госплана, заместителем председателя Совмина и кандидатом в члены Политбюро. Фактически он отвечал за координацию этих двух ведомств, и именно ему поручили разработку данного международного проекта.

Николай Владимирович встал из-за стола, подошел к стенду, где висели распечатки с наглядными материалами на русском и корейском, взял указку и начал рассказ…

— Главное в нашем проекте — скорость. Из Пусана в Северную Европу груз идет в среднем 35–40 суток. Наша же цель — сделать стабильным движение контейнера от Пусана до берегов Балтийского моря за 10–12 суток. В зависимости от конечной точки назначения…

Идея на самом деле лежала на поверхности. Огромное количество грузов, где скорость доставки имеет значение. Тем более в мире, где хоть «холодная война» официально и закончена, в реальности градус напряженности куда выше, чем в эталонной истории. Сегодня вон Китай с Индией закусились — кто знает, где полыхнет завтра? Когда мир не однополярный, это с одной стороны уберегает от совсем наглого произвола сверхдержавы, а с другой — предполагает очевидные точки напряжения в местах, где интересы стран сталкиваются.

Конечно, узким местом тут была советская железная дорога. Соединить системы Северной и Южной Кореи можно было очень быстро, положить «третий рельс» для расширения колеи — тоже не сильно большого ума дело. Вопрос был именно в способности держать уровень советской системы. Для обеспечения средней графиковой скорости в 90–100 км/ч нужно соответствующее состояние пути, наличие второго, а местами третьего пути, цифровая система управления движением и вообще определенный уровень всех причастных. Раз-два сорвешь график — третий раз к тебе уже не обратятся. Так что прямо сейчас во всю — в нашей истории это затянулось на долгие десятилетия — укладывался второй путь на БАМе, потому что Транссиб в планируемой конфигурации полностью уйдет под контейнеры и пассажирское движение. А там, глядишь, и третью трассу придется прокладывать еще севернее БАМа; вот это будет мегапроект настоящий!

— Почему с нами сегодня нет китайских товарищей? — после того как Талызин закончил презентацию, со стороны Ким Ир Сена последовал логичный, в общем-то, вопрос. Участие Китая в проекте позволило бы сократить маршрут на тысячу километров или даже больше. Вот только привлекать Пекин не хотелось совершенно.

— Боюсь, товарищам из КПК сейчас не до того. Кроме этого, имеются сомнения, что китайские железные дороги смогут выдерживать необходимый уровень организации движения, — произнес я в ответ, но всем было понятно, что просто уровень доверия между Пекином и Москвой тут недостаточный. Собственно, в самой идее пустить трафик или часть трафика через Маньчжурию никакой проблемы не было, скорее наоборот, это позволило бы разгрузить самый тяжелый «забайкальский» участок маршрута. Другое дело, что с самого начала запускать дело «на троих» проще, чем «на четверых».

Если же говорить более глобально, то даже и корейцы нам тут были не сильно нужны. Прекрасно могла работать — и, собственно, работала с начала 1980-х — линия Владивосток—Ленинград, по которой ежегодно продергивалось 180–200 тысяч TEU. И без корейцев именно эта часть советской железной дороги была цифровизирована лучше всего, и именно здесь внедрялись самые передовые системы. Вот только теоретически этот поток можно было увеличить раз эдак в 8–10, и подключение южнокорейцев тут должно было сыграть роль отличной рекламы.

А китайцев можно будет потом подключить. Причем не только как транзитный участок, но и как точку входа. Наверное, не нужно быть Нострадамусом, чтобы предположить, что товарооборот по линии Китай—Европа будет только увеличиваться, так что там и монгольских товарищей можно задействовать. Маршрут через Улан-Батор тоже даст выигрыш по времени значительный, и через Среднюю Азию еще один маршрут пустить можно: у нас ветка к китайской границе уже давно есть, китайцы свою как раз строят — либо в следующем году, либо в 1991 году закончат. Еще одно потенциальное направление можно будет использовать. Опять же БАМ можно будет задействовать, когда там вторую линию закончат, через Ванино пускать часть грузового потока. Короче говоря — планов громадье.

Ну и, конечно, политический момент. Во-первых, всех уже достало противостояние двух Корей. Нет, про объединение говорить было бы глупо, но ощущать у себя под пятой точкой угольки постоянно тлеющего пожара было неприятно. Опять же, если бы две Кореи где-то у Америки под боком находились, мы бы с большим удовольствием накачивали Пхеньян оружием и сами бы подталкивали «на подраться». А так как все происходит в 300 км от нашей границы, имелось желание как-то снизить градус противостояния. Совместный проект, который бы приносил деньгу и Пхеньяну, и Сеулу, тут должен был сработать — если всё выгорит, конечно, — как нельзя лучше.

Плюс сотрудничество с Южной Кореей. У нас почему-то экономические связи всегда недооценивали, ставя политику впереди экономики, но ведь в жизни зачастую это работает наоборот. Сначала появляется некий общий интерес, а уж потом, через людей, которые с этого интереса что-то имеют, ты получаешь возможность влиять на принятие политических решений. Коммунисты почему-то экономическое сотрудничество всю дорогу пытались заменить тупо подачками, и, как показывает практика, это нихрена не работает, хоть ты тресни.

В целом общение в трехстороннем формате прошло… Успешно. Как говорят политики в такой ситуации — продуктивно. Согласовали и подписали трехсторонний меморандум о создании транспортного коридора, определили права, обязанности, договорились о разработке механизма быстрого пересечения грузами двух госграниц. Денежные вопросы утрясли. Я намекнул Киму, что данный вопрос будет напрямую связан с возможностью дальнейшей поставки ему оружия по льготной цене, и он даже не сильно ломался. Так, для виду больше. Забавно, но в сохранившемся двухполярном мире Пхеньяну не нужно было так рьяно отыгрывать роль «осажденной крепости», и из-за этого северные корейцы оказались как будто более договороспособными. В общем, процесс пошел. Впрочем, тут предстоял еще один тяжелый разговор…