Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 9 Тайна особого цеха

Я улегся на койку и, кажется, уснул. Меня разбудил лязг засова. В камеру, потрясая завернутой в бумагу финкой, влетел разъяренный следователь. Глаза его гневно сверкали, точно посадочные фары пассажирского самолета. Интересно, сколько мне дадут? Или я отделаюсь условным сроком?

— Тьфу! Гордец! Почему ты мне о ноже не рассказал? Почему не пояснил, что заступился за девушку?

— Эх… А я только начал привыкать к новому жилью, — я не смог удержаться от ехидства.

— Домой иди, — раздраженно бросил следователь. — На суд вызовем повесткой. Потерпевшим будешь, ясно? Твои действия квалифицирую как необходимую оборону. Покушение на убийство — это не шутки.

Марина ждала меня в коридоре — она так и сидела в участке все два часа. Синяк на ее скуле наливался густым сине-фиолетовым цветом.

— Тебя выпустили? — воскликнула она.

— Тебе к врачу нужно, — вместо ответа сказал я.

— По-моему, он уже здесь, — шутливо ответила Марина. — По крайней мере, фельдшер. Идем ко мне. Я сделаю тебе и себе… нам… свинцовую примочку.

— И познакомишь с родителями, надеюсь? — подколол я подругу. Теперь я уже мог так называть Марину.

— С двоюродным дедом. Он профессор медицины. Зовут Филипп Арнольдович Нежинский.

— Забавно звучит.

— Он тот еще оригинал. Зато светило науки. Найдешь с ним общий язык — будете друзьями. Нет — выставит за дверь без лишних разговоров.

Я, естественно, согласился на предложение. А кто бы на моем месте отказался, несмотря на «страшного и ужасного» деда? В конце концов, мне же не с ним жить в случае чего.

Мы покинули отделение милиции — гостеприимное, но неуютное место. Пока следователь возился, стемнело, но трамваи еще ходили. Мы добрались быстро и без приключений, если не считать неодобрительных взглядов пассажиров. Все — и девушки-студентки, и пожилой рабочий, и усталая мать с детьми, наверное, считали меня домашним тираном.

Марина, как выяснилось, жила почти в центре Москвы, на Пречистенке, в пятиэтажном доме. Нас встретила женщина средних лет — вполне симпатичная, с простыми, чуть грубоватыми чертами лица.

— Боже мой, Мариночка! Кто тебя так? Ты с этим молодым человеком подралась?

— Нет, тетя Зина. Это мой защитник.

— Что ж ты не успел? — раздался голос человека, не терпящего возражений. Впрочем, голос интеллигентный, пусть и немного жесткий и язвительный. — Мариночке вон какой синяк поставили.

— Прозевал, — честно признался я. — Хотел сначала решить дело миром. Жестоко ошибся.

— Оправдания приняты. Заходите. Оба.

Оказалось, квартира Филиппа Арнольдовича занимает весь первый этаж — восемь просторных комнат. Три были отданы под рабочий кабинет, приемную и библиотеку, еще одна — под столовую, в еще трех жили сам профессор, Зина — не то помощница, не то ассистентка и Марина. Что находилось в последней комнате, плотно закрытой, осталось для меня загадкой.

Мы вошли в столовую. Теперь, при ярком свете электрических ламп, я мог разглядеть хозяина. Это был крупный, сильный на вид мужчина в годах с решительным лицом, наполовину скрытым густой окладистой бородой. Длинные усы завивались вверх и смешно топорщились, придавая профессору несколько несерьезный вид.

— Все в приемную! Лечиться! — приказал он, надевая белый халат и перчатки.

Разумеется, сначала он занялся внучатой племянницей и только потом приступил к обработке моих ран. Его пальцы, на вид грубые, оказались нежными и точными. Профессор касался моей кожи лишь в тех местах, где требовалось нанести целебную мазь и примочку. Минут десять он «колдовал» над моими ушибами. Закончив, Филипп Арнольдович заставил нас вымыть руки и проводил в столовую — ужинать.

Еду подали не то, чтобы совсем уж изысканную, но и не простую, пролетарскую. Курица, вареный картофель и салат, чай с печеньем на закуску — все оказалось на редкость хорошо приготовленным. Как в лучших ресторанах, будь они неладны.

Я хотел похвалить стол, но Филипп Арнольдович не дал мне раскрыть рот.

— Когда я ем — я глух и нем! Медицинский факт, — недовольно бросил он.

Только когда Зина унесла пустые тарелки, мы разговорились.

— Когда-то у меня была кухарка, — Филипп Арнольдович мечтательно закатил глаза. — Она готовила — язык проглотишь. Кто вы по профессии, молодой человек?

Я хотел сказать, что бухгалтер, но Марина опередила меня:

— Алексей Васильевич — летчик-испытатель. О нем недавно писали в «Правде».

— Не читаю советских газет. От них портится настроение.

— Так ведь других нет, — вырвалось у меня.

— Вот никаких и не читаю.

Действительно на редкость странный этот Филипп Арнольдович. Впрочем, наверное, все светила науки такие. Взять хотя бы Поликарпова…

— А вы какой теории придерживаетесь? — в упор спросил профессор. — Ламарка, об «упражнении и неупражнении органов» или Вейсмана-Моргана, о наличии в клетке хромосом?

— Ничего не смыслю в биологии. Проще монетку подбросить, — честно признался я. — С моей точки зрения обе теории — полная галиматья. Спросили бы вы меня, что лучше: биплан или моноплан, я бы мог выдать авторитетное мнение.

— Мне нравится ваша честность, молодой человек. Что ж, не буду вас пытать и мучить…

И все же мы разговаривали еще полтора часа. Болтали обо всем и ни о чем одновременно. Наконец настало время собираться домой.

— Мне пора. Завтра на работу. В наше нелегкое время выбить даже один дополнительный день отдыха — невероятная удача, — я встал из-за стола.

Профессор достал из кармана старинные золотые часы и открыл крышку:

— Куда же вы пойдете на ночь глядя? Оставайтесь у меня. Мы уплотним, как это сейчас говорят, Мариночку и Зину… какое противное слово «уплотним», не находите?

Я, разумеется, согласился на предложение профессора. Ночь мне пришлось провести в маленькой комнате Зины, на ее железной кровати. События дня утомили меня, и спал я как младенец.

Проснулся я, по своему обыкновению, сам. И когда в комнату постучали, был уже одет, только не причесан. Впрочем, мой армейский «ежик» не требовал особой заботы.

— Вставайте, Алексей Васильевич! Шесть утра! — раздался голос Зины.

Я выскочил за дверь.

— Ой, вы уже одеты? — почему-то изумилась служанка.

— Вы когда-нибудь служили в армии?

— Нет…

— Жаль. Тогда бы вас не удивило мое поведение. Учлёту по тревоге надо одеться, пока горит спичка. Иначе будешь повторять, пока не получится.

Я пошел в ванную, плеснул себе в лицо водой и сел за стол. Пришла заспанная Марина и принялась ковырять вилкой яичницу. Маленькая деталь: синяк на ее лице побледнел и почти рассосался. Вот что значит правильное лечение!

Бодрый и свежий профессор быстро расправился со своей порцией.

Во время завтрака мы не обмолвились ни словом — я хорошо помнил вчерашние слова Филиппа Арнольдовича. Со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят.

Только допив чай, я попрощался и вышел в прихожую. Там я краем уха и услышал беседу профессора с Мариной:

— Мне нравится этот молодой человек. Явно не пролетарий. Но его профессия может принести тебе немало горя. Думай сама. А… вот еще что. Передай ему: пусть больше никогда не надевает этот костюм. Он в нем как уголовник.

Мы с Мариной покинули дом профессора, держась за руки, точно дети, которые подружились. Так мы и ехали в трамвае, вновь собирая на себе завистливые взгляды.

Марина покинула меня у общежития. Она побежала дежурить в свой медпункт, я переоделся и пошел сдаваться начальству.

Поликарпов уже был в курсе произошедшего в ресторане — ему позвонили из милиции. Впрочем, главный с интересом выслушал мою точку зрения.

— Одобряю, — бросил он с довольной улыбкой. — Поступи вы по-другому, я бы перестал вас уважать. Что ж. Раз вы, Алексей Васильевич — воин без страха и упрека, придется вам повоевать с аэродинамикой. Надеюсь, из этой схватки вы тоже выйдете победителем.

— Новые испытания? Это я всегда готов!

— Как пионер? Тогда распишитесь в допуске. Я сам провожу вас в ЦОК.

— Куда? В конюшню цок-цок?

— В цех особого контроля, юморист.

Вслед за главным конструктором я прошел в угловое кирпичное сооружение с широкими воротами. Именно отсюда то и дело доносились вой и свист, наводившие ужас на летчиков, пешеходов и пассажиров трамваев по всей округе. Может быть, я и преувеличиваю, но совсем чуть-чуть.

То, что я увидел в цехе, напоминало, скорее, макет, чем готовый самолет: каркас из стальных труб, на который рабочие прилаживали деревянную обшивку. Винта у машины не было совсем: из-под кабины летчика — уже готовой — высовывался длинный цилиндр с торчащим посередине конусом.

— Реактивный двигатель! — воскликнул я. — Кажется, его придумал Фрэнк Уиттл. Ха! Не зря я читаю авиационные журналы.

— Турбореактивный двигатель, — уточнил Поликарпов, сделав упор на слово «турбореактивный». — Советские ученые разработали жаропрочный и легкий сплав для лопаток, валов и сопла. Сейчас состав сплава — один из главных секретов страны. Вот почему доступ в цех только избранным. Полезайте в кабину, Алексей Васильевич. Посмотрите, будет ли вам удобно.

Главный конструктор говорил мягко, но за все время работы с ним у меня ни разу не возникло желания его ослушаться. Его авторитет казался непререкаемым… к сожалению, не для всех. Чкалов, к примеру, всегда делал то, что хотел сам.

Кабина, казалось, облегала меня как перчатка. Свободного места от борта до плеча оставалось не больше пары сантиметров — как раз для зимнего летного костюма. Теперь мне стало ясно, почему широкоплечий Чкалов не подходил для испытаний реактивной машины.

Поликарпов словно угадал мои мысли:

— Мы специально искали талантливого летчика определенной комплекции и веса. И нашли. Нам повезло. Спасибо Дмитрию Людвиговичу — он постарался.

— А уж как повезло мне, вы даже не представляете, — ехидно ответил я, подвигав ручку управления. — Вполне удобно. Работать, во всяком случае, можно.

— Вот и замечательно. Пока изучайте документацию. Только из цеха ее не выносите, пожалуйста. Параллельно будете испытывать герметичную кабину для больших высот. Пригодится на будущее.

Я спрыгнул на бетонный пол и хлопнул самолет по фанерному борту:

— Почему бы не обшить его кольчугалюминием? Так будет прочнее и надежнее. Для скоростной машины — то, что нужно.

— Здравая мысль. Мы думали об этом. Но деревянная обшивка проще и дешевле. Сделать ее можно быстрее. Пока для нас главное — проверить правильность идей, заложенных в конструкцию. Цельнометаллической будет следующая машина. Идите к начальнику цеха, Алексей Васильевич. Он выдаст вам документацию.

Я прошел в отдельное помещение — как бы дом в доме. В крохотном кабинете за столом сидел мой старый и не очень хороший знакомый — инженер Лосев.

— Он теперь у вас работает?

— Вадим Петрович — отличный инженер и хороший организатор. Сразу поставил его ведущим специалистом. А что не так?

— Да нет, все так. Надеюсь, сработаемся.

— Вот и прекрасно, Алексей Васильевич. Осваивайте реактивную машину… теоретически. Когда вы оба — вы и самолет, будете готовы — полетите.

Поликарпов оставил меня наедине с Лосевым. Инженер нахально посмотрел мне в глаза и выдал большую папку с аккуратно написанными на обложке словами: «экспериментальный, реактивный, первая модель».

Я ушел в каморку кладовщика — тощего пожилого человека с протезом вместо правой ступни, и весь день валялся на диване, читал и пил ароматный чай с булочками, приготовленными «старухой по особому рецепту».

Так, тихо и спокойно, прошло несколько дней. Я ковырялся в бумагах, а кладовщик — его звали Петр Иванович, травил мне байки времен своей юности. Как оказалось, он — бывший матрос Императорского флота и участник Цусимского сражения.

— Вот раньше-то на кораблях были офицеры да матросы, а теперь — командиры и, по-новому, краснофлотцы. В чем разница? Командиры нижних чинов персиками не кормят, — как-то сказал мне кладовщик.

— А что плохого в персиках? — наивно спросил я.

— А вот руку к козырьку матрос не успел вскинуть — тебе офицер такого «персика» выдаст, хорошо если зубы не вылетят. С краснофлотцем так нельзя. Комиссар узнает — командиру на партсобрании тут же выволочку устроят.

Я сжал кулак:

— Вмазать бы офицеру в ответ так, чтобы он борт вылетел…

— И дальше что? — улыбнулся в усы Петр Иванович. — Каторга. А то и расстрел перед строем. Да, расстрел. В назидание остальным. А жить-то хочется. Я вот как-то умную книжку про эволюцию читал — Дарвин изобрел, кажется. В обществе тоже эволюция. Выбиваешься из строя, идешь против — от тебя избавляются, и ты не даешь потомство. Такой же естественный отбор.

— А ногу вы при Цусиме потеряли, Петр Иваныч? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Нет. Это позже, когда против Колчака воевал. Так слушай дальше. Офицерье-то те еще звери были, а самый страшный зверь в мундире знаешь, кто?

— Даже не догадываюсь, — я пожал плечами.

— Вирен Роберт Николаевич. Комендант Кронштадта тогдашний. Сколько матросов он на каторгу закатал — и не сосчитать. Не зря его в семнадцатом на штыки подняли. Тогда в Кронштадте немало офицерья положили. За все ответили.

— И что, не было хороших офицеров?

— Встречались исключения. Макаров Степан Осипович, Эссен Николай Оттович, Миклуха Владимир Николаевич, на «Ушакове» утопший. Погоды они не делали… Ты печенье-то жуй. Да брось свои книжки. Успеешь еще начитаться. И налетаться тоже. Приляг вон на койку да отдохни.

Я упал на диван и до самого вечера штудировал инструкцию, так сказать, в горизонтальном положении. Заглянул Лосев, ухмыльнулся и, не сказав ничего, вышел.

Судя по цифрам, экспериментальный самолет — названия ему еще не придумали — должен был затмить собой все, что поднималось в воздух до него. Конструкторы насчитали ему семьсот километров в час — немыслимая быстрота! Это вдвое больше, чем у самых выдающихся современных машин. Призовая, специально созданная для гонок «Комета» Де Хэвиленда развивала лишь триста восемьдесят километров в час. Перспектива участвовать в испытании подобного чудовища ничуть не пугала меня. Напротив, я был в полном восторге. Главное — взлететь. А там разберемся.