Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 25 Любимая семья и любимая работа

Поезд прибыл на Курский вокзал незадолго до полудня. Стояла теплая солнечная погода. Все было почти как в тот день, когда я первый раз в жизни приехал в Москву. Отличались только две вещи: во-первых, снег еще не сошел, во-вторых, сейчас я возглавлял команду.

Фернандо покорно плелся за мной, восхищенно разглядывая старинные дома, украшенные лепниной и барельефами. Мне казалось, голова его вот-вот оторвется и покатится по земле — так она крутилась туда-сюда. Москва оглушает с непривычки. Особенно если не видел ничего крупнее Альбасете.

До дома Филиппа Арнольдовича на Пречистенке мы дошли пешком. Вернее, добежали: я уже не мог ждать. Под конец дороги Фернандо начал прихрамывать на раненую ногу и, если бы мне не приходилось тащить проклятый чемодан, то бедолага бы точно отстал.

Я дернул за шнурок звонка. Дверь открыла тетя Зина. Несколько секунд она смотрела на меня, потом всплеснула руками и, что было силы, заорала:

— Мариночка! Алексей приехал!

Я вручил ей чемодан.

Жена выскочила на улицу как была, в халате и, придерживая округлившийся живот, прижалась ко мне, что-то замурлыкала на ухо. Несколько минут я целовал любимое лицо, гладил плечи, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Нет, вот она, жена, рядом со мной — во плоти и крови.

— Как снег на голову… Прислал бы телеграмму хоть. Я каждый день с ума сходила.

— Денег не было. Вот честно — ни копейки. Пусти нас погреться, а? А то мы голодные и холодные. Я-то привычный. А вот мой друг-испанец зубами лязгает. Скоро дух испустит — южанин ведь.

— Ой, конечно идем. Я скажу Зине, пусть комнату ему приготовит. И завтрак.

— Вот это дело.

Спустя полчаса мы расселись за столом. Зина подала суп-рассольник. Филипп Арнольдович присоединился чуть позже. Он смотрел на меня по-новому, как на подопытного в медицинских экспериментах. И я бы не сказал, что мне нравился этот взгляд. Впрочем, возможно, я или ошибался или преувеличивал. Время покажет.

Мы быстро опустошили тарелки, но из-за стола не выходили: начали неторопливую, чинную беседу. Я рассказывал о приключениях в Испании, Фернандо то и дело вставлял свои пять копеек. Но поговорить нам не дали. Когда я дошел до перелета во Францию и до случившейся катастрофы, мою речь прервал настойчивый телефонный звонок. Все разом обернулись и посмотрели на ни в чем не повинный аппарат так, словно это была бомба с часовым механизмом.

Филипп Арнольдович поднялся, поднял трубку и недовольно пробурчал:

— Это, наверное, кто-то из моих пациентов. Алло!

Его брови поднялись:

— Это Алексея. Поликарпов на проводе. До чего интеллигентный человек. Приятно слушать.

— Алло, Николай Николаевич! — заорал я в микрофон.

— Вернулись, Алексей Васильевич? Приезжайте, пожалуйста, на аэродром как можно быстрее. Разговор есть. Когда сможете?

— Завтра. Только завтра. Дайте хоть один день побыть с семьей.

— Не смею препятствовать. У меня все.

— Подождите, Николай Николаевич. Со мной механик из Испании. Можно его как-то устроить в КБ на работу?

— Готовы за него поручиться?

— Как за самого себя! Мы с ним через многое прошли.

— Тогда жду вас обоих. Охрану предупрежу, чтобы выписали пропуск. До скорой встречи, Алексей Васильевич.

— До свидания… — я повесил трубку и вернулся за стол.

— Что им всем от тебя надо? — спросила Марина с кислой миной.

— Поликарпов хотел, чтобы я примчался на аэродром. Но я договорился на завтра. Сегодняшний день в нашем полном распоряжении.

Наша беседа продолжалась до позднего вечера. Мы разошлись по комнатам только когда стемнело, и за окнами зажглись желтые фонари. Эту ночь я провел с Мариной — горячей, страстной, соскучившейся по моим объятиям. Я скажу так: нет большего блаженства, чем ласкать любимую женщину и чувствовать зарождающуюся в ней новую жизнь.

Утром Марина принялась разбирать мой чемодан. Из летного комбинезона выпали мой наградной пистолет Коровина и пачка денег — франков от Экзюпери.

— Что это? — спросила жена. — Тебя завербовали?

Я схватился за лицо:

— Я совсем о них забыл! Перевез через всю Европу, прошел две таможни. Посидел в кутузке. И никто ничего не заметил.

— Понимаю. Так откуда деньги?

— Это, как сказали французы, компенсация за наши страдания. У капиталистов так принято. Ладно, разберемся. Валюту придется сдать государству. По курсу. Такая вот… невольная контрабанда.

Марина вцепилась мне в руку. Ногти у нее были острые.

— Нельзя! Ты же ее не предъявил на таможне. Пойдут расспросы, ложные обвинения. Нельзя давать завистникам козырь в руки. Знаешь, что? Давай я поговорю с Филиппом Арнольдовичем. У него есть связи. Он обменяет это… Вроде платы за его работу.

Как честный советский человек я должен был с негодованием отвергнуть предложение жены. Но благоразумие в конце концов восторжествовало. Я вручил деньги Марине.

— Забирай. Только половину рублей надо будет отдать Фернандо. Заслужил.

Свой пистолет я положил в карман — после событий в Испании я с ним не расставался, и пошел будить испанца. Позавтракав, мы поехали на аэродром.

Я еще из трамвая заметил главное: только что построенную бетонную полосу. Широкая и длинная, она тянулась от аэровокзала к дальней границе аэродрома. Правда, ей пока не пользовались — пассажирский лайнер взлетал с параллельной грунтовки. Наверное, рабочие недавно уложили последние плиты, и цемент еще не застыл.

Если меня на проходной КБ пропустили сразу, без разговоров, то с Фернандо тянули долго. В конце концов по звонку начальника охраны прибежал сам Поликарпов.

— Мы не можем просто так дать доступ на секретный объект иностранцу, — заявил молодой лейтенант… теперь, по-новому, лейтенант. — Нужно особое разрешение.

— Под мою ответственность, — вежливо сказал главный. — Пожалуйста. Подпишу все, что надо.

Фернандо прошел через «вертушку». Вслед за Поликарповым мы дошли до здания администрации и сдали испанца на руки Томашевичу.

— Разберитесь, что может и умеет. Там посмотрим, куда его пристроить.

— И жильем бы обеспечить. Конечно, он может пока пожить у меня…

— Ни к чему, Алексей Васильевич. Поселим в общежитии. Там есть свободные комнаты. Пойдемте, посмотрите новую машину И-300.

Мы прошли в опытный цех. То, что я увидел, превзошло мои самые смелые ожидания. Поликарпову и его команде удалось создать нечто сногсшибательное, передовое, невиданное в мире.

На трехстоечном шасси с носовой опорой покоилась машина, сверкающая гладкими листами алюминиевой обшивки. Толстая носовая часть фюзеляжа резким уступом позади кабины пилота переходила в изящный хвост, киль которого выглядел как плавник рыбы.

Винта, естественно, не было — впереди зияла черная «дыра» воздухозаборника, надвое разделенная перегородкой наподобие буквы Ф. Из перегородки торчала вперед короткая и толстая труба — ствол тридцатисемимиллиметровой пушки Таубина. Еще две пушки поменьше — Волкова-Ярцева, выглядывали из-под воздухозаборника. На борту был нарисован номер — десять.

Два двигателя размещались под кабиной летчика — уступ снизу был их соплами. Консоли широкого прямого крыла крепились к выступам посередине фюзеляжа. И еще одно важное новшество: антенна, натянутая между кабиной и килем самолета. Отныне все полеты — только с радиосвязью.

— Я самолет с дырой в носу, я вам две бомбы привезу, — ехидно продекламировал я. — А если мало будет вам, еще из пушек наподдам. Ничего себе у вас получилось, Николай Николаевич. Целая летающая батарея! А почему номер десять? Куда остальные девять самолетов подевались?

— Восемь, — поправил меня Поликарпов. — Плохие получились. Часть просто неудачные, даже статические испытания не прошли. Часть разобрали еще на стапелях — поменялась концепция. Сначала думали двигатели под крыло подвесить, потом под кабину пилота прикрутили. Реданная схема. Возможно, позже перенесем движки в хвост, но пока так получилось проще и быстрее. Построили два экземпляра — номера девять и десять. Тебе гонять «десятку» — она почти готова. Выполнишь первый полет, проведешь комплекс испытаний. Пока осваивай кабину и читай документацию. Ясно, Алексей Васильевич?

— Так точно, Николай Николаевич!

— Начинайте прямо сейчас. А я пойду к Томашевичу, поинтересуюсь, как там Фернандо.

— Вы лично всем занимаетесь?

Поликарпов широко улыбнулся:

— Знаете, Алексей Васильевич, как говорят англичане? Если хочешь, чтобы вещь была сделана хорошо, сделай ее сам. Всю жизнь следую этому правилу. По возможности, конечно. Ступайте, Алексей Васильевич.

Поликарпов пожал мне руку и покинул цех. Я взял у механиков папку с документами и направился в кладовую. Петр Иванович выскочил мне навстречу:

— Вихорев! Вернулись? Наконец-то. Я уж думал, куда вы запропастились там в Испании?

— Чуть голову не сложил. Но все обошлось.

— Садитесь же! Я сейчас чаю принесу с сахаром и плюшками. Внимательно вас слушаю.

Спустя несколько минут я, помешивая в стакане сахар, начал долгий рассказ. В документацию я в тот день только бегло заглянул. Расчетная скорость самолета — девятьсот километров в час. Ничего себе заявочки!

Вечером, уходя с аэродрома, я встретил радостного и довольного жизнью Фернандо.

— Меня взяли младшим техником и оформили в общежитие. Пока буду работать, учить как это по-вашему… хорошо… русский. На следующий год поступлю в институт. Надеюсь, после вернусь в социалистическую Испанию.

— Рад за тебя. Жди нас в гости на новоселье, друг.

— Приходите, когда я дома. Всегда готов, как говорят ваши пионеры.

Фернандо побежал обживать новое жилище. Я вышел с аэродрома и, пиная камешки, направился к трамвайной остановке. Рядом со мной остановился легковой автомобиль. За рулем сидел майор НКВД Василий Брагин.

— Здравствуйте, товарищ Вихорев! — он по-военному взял под козырек. — Садитесь, подвезу. До Кремля. Политбюро в сборе.

— Зачем же я им понадобился? — я притворился, что ничего не знаю.

— Газеты читать надо, — прищурился Брагин.

Я сел в машину. Через двадцать минут я поднялся по роскошной лестнице Дома правительства — теперь она не произвела на меня впечатления — и предстал перед Калинином и Сталиным. Михаил Иванович торжественно вручил мне коробочку с орденом Красного Знамени.

— Что ж вы орденскую планку до сих пор не сделали? — упрекнул меня глава Советского Союза. — Как нехорошо.

— Некогда было. Самолеты франкистов сбивал. По-моему, это занятие важнее, — отшутился я.

Сталин захлопал в ладоши:

— Хорошо сказано! Настоящий боец, ас! Возвращайтесь к семье. Не будем больше отнимать вас у жены. И все же сделайте орденскую планку. Страна должна знать своих героев!

— Так точно, товарищ Сталин!

Я развернулся и вышел из зала заседаний, едва не столкнувшись в дверях с широкоплечим человеком с угрюмым, суровым лицом. Трофим Денисович Лысенко — известный ученый — биолог. Кажется, он убедительно опроверг какую-то теорию о генах и хромосомах, а заодно изобрел что-то новое в агрономии. Не помню точно. Слишком все это далеко от моих полетов.

Брагин отвез меня домой. Было уже поздно. На улицах горели фонари. Только что прошел дождь и в лужах плясали огоньки — окна московских домов. За всю дорогу мы с Брагиным не обменялись ни единым словом. Только в конце, когда я выходил из машины, он пожал мне руку и сказал:

— Поздравляю. Надеюсь, не последний раз. До свидания.

— Пока… — что я еще мог сказать?

Я постучался в дверь. Мне открыла Зина. Жена не разразилась упреками, даже не стала спрашивать, где я так долго пропадал. Только поставила мне на стол ужин. Я с гордостью показал ей два сверкающих лаком ордена — советский и испанский.

— Порадуйся, любовь моя. Теперь мы с тобой горы свернем. Если они, конечно, попадутся на нашем жизненном пути.

— Я рада, — Марина села рядом и уткнулась мне в плечо носом. На глазах ее были слезы. — Просто я не могу привыкнуть к твоей работе. Мне каждый день кажется, что ты не вернешься.

Я положил руку на живот жене и почувствовал, что он стал немного упругим — а ведь пятый месяц всего. Наш ребенок понемногу рос. Интересно, кто будет — мальчик или девочка?

— Я пока даже летать не начал — у меня работа с документами, как говорит Томашевич. Не переживай. Я всегда возвращаюсь.

Тогда мы еще не знали, как повернется наша судьба. Не знали, кто из нас уйдет первым. Мы ждали первенца и просто были счастливы.