Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 28 Прерванный полет

Громадная четырехмоторная машина с трудом оторвалась от полосы. Мне пришлось приложить все усилия, все свое мастерство, чтобы не свалиться куда-нибудь в овраг. И на этом товарищ Леваневский собрался лететь через Полюс? Я ведь даже сейчас, в тренировочном полете, понимал всю потенциальную опасность этой затеи и, конечно, неверный выбор средств ее достижения.

АНТ-25, пусть и всего с одним двигателем, казался мне куда более надежным. Как там в шутку сказал Чкалов? «Один мотор — сто процентов риска, четыре мотора — четыреста».

Ночь за остеклением кабины сгустилась. Звезды острыми иглами пронзили бархатный мрак. Внизу и вовсе раскинулась чернильная тьма с редкими желтыми искорками на месте деревень и маленьких городков. Впрочем, иногда можно было разглядеть реки и озера. Вот прямо сейчас мы ползли на высоте четыре с половиной тысячи метров над Рыбинским водохранилищем — оно только начало наполняться водой.

Я чувствовал себя очарованным ночью, красотой ее мрака, едва заметной светлой полосой, протянувшейся с запада на север, темными облаками в вышине, то и дело пачкающими звездную россыпь, узким серпом луны над самым горизонтом. Вот только мне некогда было любоваться пейзажами. Сейчас главное — красный свет приборов. Курс — авиагоризонт — скорость — высота, курс — авиагоризонт — скорость — высота…

Леваневский ушел спать в середину фюзеляжа, к радистам. Вряд ли он вернется до утра. Придется мне сидеть за штурвалом всю ночь. Надеюсь, мой организм справится и не вырубится до самой посадки.

Мне не понравилось все с самого начала. И сам Леваневский, который вел себя как барин и здоровался за руку только со мной и штурманом Левченко, и самолет, зачем-то выкрашенный в красно-синие цвета полярной авиации. На эффектный «колёр» ушло двести килограммов краски. Лучше было бы потратить этот вес на что-то более полезное. Например, на спиртягу для очистки винтов и крыльев ото льда. Или хотя бы на масло для двигателей.

Одним словом, пока я еще не решил, лететь ли мне или уступить место Кастанаеву. В конце концов он знал машину намного лучше меня. Пусть я и отлично умею летать ночью и в облаках. Вот такой я разносторонний летчик-испытатель. И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Мы продолжали продвигаться к северу. За окнами кабины заметно посветлело. Сейчас время белых ночей и полярного дня. Через три часа наш ДБ-А летел над Белым морем. Когда же впереди показался темный берег Кольского полуострова, ко мне в кабину поднялся штурман Левченко.

— Разворачивайтесь на обратный курс, Алексей Васильевич. Домой пора.

— К теще на блины?

— Можно и так сказать. Как оно ничего?

— Все в порядке…

Я бросил взгляд на панель управления двигателями. На правом крайнем моторе начало греться масло. Стрелка дошла до сотни градусов.

— … или нет. Виктор Иванович, гляньте, как там правый крайний. И где бортмеханики? Спят, что ли?

Левченко ушел. Он вернулся через несколько минут.

— Дымит двигатель. Сильно дымит. Механики дрыхнут. Разбудил, разбираются.

Судя по температуре, усилия бортмехаников ни к чему не привели. Но я все же сначала развернул тяжелую машину и лишь потом перекрыл топливный кран к неисправному мотору. И мне сразу стал ясен смысл слов Чкалова.

Четыре мотора хороши, если самолет уверенно летит хотя бы на трех, а еще лучше на двух. ДБ-А на трех моторах лететь не хотел. Он медленно, но упрямо и неуклонно, пошел вниз. Удержать машину я не мог, несмотря на весь свой талант пилота. Мне трудно было даже идти нужным курсом — так самолет тянуло вправо. Да и скорость снизилась более чем на пятьдесят километров в час, несмотря на взлетный режим остальных моторов.

Спустя полчаса высота упала на пятьсот метров. И это без полной загрузки! Что же будет, когда грузовой отсек доверху набьют шубами и дубленками для капиталистов? Вот бы одну такую справить жене к рождению дочери… Впрочем, долго мечтать мне никто не позволил.

В кабину, потрясая пистолетом, ввалился Леваневский:

— Кто приказал выключить двигатель?

— Масло грелось. Вот-вот пожар начался бы…

— Без моего приказа ты даже рукой шевелить не должен, понял, курва?

— Вы забыли добавить «на конюшню, смерд». Я не собираюсь…

— Вон отсюда! Никуда ты не летишь! Я тебя вышвырну за дверь, как щенка!

— Мне прямо сейчас уйти? Садитесь, рулите, Сигизмунд Александрович. Если умеете, — я не смог удержаться от откровенной издевки в адрес командира.

Леваневский выругался и ушел из кабины, оставив мне законное право самому бороться с «кривым» самолетом. Наверное, его не вдохновила моя перекошенная поза — штурвал и нога влево.

Высота падала каждые полчаса. Стрелку высотомера тянуло к нулю словно магнитом. Рыбинское водохранилище мы прошли уже на двух тысячах метрах, к Москве приблизились на полутора тысячах. Радисты запросили экстренную посадку. Прямо передо мной среди зеленого ковра протянулась серая полоса Щелковского аэродрома.

Я убрал газ и выровнял самолет по центру. Промелькнул торец. Шасси коснулись плит и застучали на стыках. Я нажал на тормоза, опустил хвост и осторожно зарулил на стоянку. Двигатели смолкли один за другим.

Вот теперь все: я не полечу ни на какой полюс, даже если Леваневский станет умолять меня на коленях. Пусть этот фон барон сам ввязывается в подобные авантюры. Желательно в одиночку, чтобы не губить своих и моих товарищей — ценных специалистов… да и просто хороших людей.

Я спустился на землю. На этот раз Леваневский не подал мне руки и даже не предложил подвезти меня домой. Его широкая спина мелькнула где-то среди построек аэродрома. Ничего, без его благородия доберусь как-нибудь.

Я же, напротив, пожал руки всему экипажу:

— Спасибо вам, ребята.

— С маслосистемой что-то не то… Кажется, не хватает мощности насосов, — неуверенно, как бы извиняясь, сказал один из механиков. — Попробуем поменять на более мощные.

— Это уж вы как-нибудь сами разбирайтесь. Ваша кухня. Без обид, ребята.

— Да какие обиды? Если б не ты, гореть бы нам всем на земле. Чуть-чуть до пожара оставалось. Огнетушители-то не заправлены…

Я уехал с аэродрома на пригородном поезде, потом пересел на трамвай. Пассажиры разглядывали мою кислую физиономию с таким видом, словно у меня по лбу был размазан томатный соус. К счастью, никто меня не побеспокоил. Не поинтересовался, что со мной такое. Меня это устраивало. Сейчас я не горел желанием давать интервью. Даже самого Михаила Кольцова я бы послал подальше.

Разумеется, меня волновала не собственная отставка. Я беспокоился за людей, доверивших свои жизни Леваневскому. И когда трамвай, звякнув колоколом, остановился на моей остановке, я добежал до дома, быстро поцеловал пахнущую молоком жену и дочь, и сел писать отчет. Спать я в тот день лег поздно.

Утром, едва я появился на аэродроме, за мной прибежал Фернандо. К тому времени смышленого испанца из помощника моториста повысили до авиатехника.

— Николай Николаевич вас вызывает! — выпалил он, едва отдышавшись. — Срочно!

— Почему на «вы»? Что, прошлое забыто? Мы вместе уже не прошли сквозь огонь, воду, лед, волков, медведей и паровоз «Генерал»? Мы вроде как друзья.

— Тебя вызывает, — Фернандо пожал мою протянутую руку и добавил: — Друг.

— Вот так-то лучше. При социализме все равны.

На этом я прервал неумелую агитацию и неторопливо зашагал к Поликарпову. Главный сидел за столом и улыбался во весь рот. Перед ним лежали чертежи И-300.

— Леваневский на вас нажаловался в Политбюро, — вместо приветствия сказал шеф. — Заявил, что вы, Алексей Васильевич, вредитель, ретроград и вас надо изгнать из авиации навсегда.

— И когда только успел? Вот куда его благородие рванул с аэродрома, как ужаленный. А что сказали в Политбюро?

— Позвонили мне и попросили разобраться. Что вы натворили такого у Сигизмунда Александровича?

— Ничего плохого. Двигатель в полете выключил.

— Надеюсь, для этого были веские причины?

Я, как мог обстоятельно, доложил главному обо всех обстоятельствах происшествия и добавил:

— Не перекрой я топливо, двигатель вспыхнул бы, как пиротехническая шутиха. Вообще мне вся эта затея не нравится.

— Мне тоже. Вот только против Героя Советского Союза не пойдешь. Леваневский без мыла везде пролезет.

Я положил на стол отчет:

— Может быть, хоть это кого-нибудь убедит?

Поликарпов бегло пробежал взглядом мои каракули:

— Может быть… Но я бы на это не рассчитывал. А пока, Алексей Васильевич, вам нужно проверить работу пороховых ускорителей на И-15. Мы сможем существенно повысить его скорость и сократить разбег И-300. Впрочем, с новыми двигателями, которые планируется поставить на «десятку», это будет ни к чему.

— Есть, Николай Николаевич! Значит, мое изгнание из авиации откладывается?

— Совсем отменяется, — Поликарпов сложил исписанные мной листы бумаги в стол. — Вас не в чем упрекнуть, Алексей Васильевич.

И я направился в раздевалку — готовиться к очередному полету.