Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 10 На волосок от гибели

Меня никто не трогал дней десять. Конечно, мне не терпелось подняться в воздух, но не стоило торопить события: как говорится, солдат спит, а служба идет. Впрочем, я даром времени не терял: за это время изложил на листе бумаги все, что пришло в мою бестолковую голову насчет реактивного самолета. Я даже придумал ему название — «Бегемот».

Ближе к концу июля в кладовку забрел сам Поликарпов.

— Почему именно «Бегемот»? — он сел на диван и, шевеля губами, внимательно прочитал мои записи.

— Такой же несуразный и многообещающий.

— Назовем «Бе-1», — усмехнулся главный конструктор. — Есть у нас такой Бериев на заводе Менжинского. Пусть все, кроме посвященных, думают, что именно он разрабатывает реактивную машину. Все это для пущей секретности.

Как и всякий гений, Поликарпов не очень-то заботился о сохранении государственной тайны. Он был на голову выше мышиной возни шпионов, конкурентов и прочей не очень порядочной публики. Поликарпова заботили только самолеты, летчики и конструкторское бюро. Неизвестно, что из этого он ставил на первое место.

С минуту в кладовке стояла тишина только из цеха доносились голоса рабочих. Ни я, Петр Иванович не решались тревожить главного конструктора. А Поликарпов застыл, замер и словно ощупывал взглядом добрых глаз время и пространство. Никто, кроме него, не знал, что же он там видит.

— Так вот что я хотел сказать, Алексей Васильевич. У вас вылет. Будете испытывать на И-15 герметичную кабину. Идите, готовьтесь.

— Так точно!

Я взял под козырек и помчался в раздевалку — напяливать на себя громоздкий меховой костюм. Даже самым жарким летом на высоте стоит лютый мороз. Отопление же, разумеется, никто не предусмотрел. Как позже выяснилось, совершенно зря. И вовсе не для удобства летчика.

И-15 — не тот, на котором я обычно летал, уже выкатили из ангара. Поблескивал плексиглас — вместо обычной «дыры с ветровым стеклом» на этой машине поставили закрытый фонарь с уплотнителями. Я, придерживая парашют, кое-как втиснулся в кресло. Случись что — отсюда не выпрыгнешь. Разумеется, пришлось надеть кислородную маску. На всякий случай.

— От винта! — крикнул я технику обычную команду.

— Есть от винта!

Мотор чихнул, выбросил из выхлопной трубы черный дым и ровно, уверенно зарокотал. Я закрыл боковую створку, включил подачу воздуха в кабину, вырулил на летное поле и пошел на взлет.

Набрав скорость, я развернулся, поставил двигатель на максимальный режим и, описывая широкий квадрат вокруг аэродрома, начал подниматься все выше и выше, как поется в марше авиаторов.

Стрелка высотомера медленно ползла по шкале. Горизонт подернулся дымкой. Невидимые пальцы холода забирались под меховой костюм — за бортом было минус тридцать. Когда я достиг высоты девять километров, топлива осталось примерно половина бака. К этому времени стекла запотели изнутри и я то и дело протирал их крагой. Но все равно я летел, словно негру под мышку.

Неожиданно мне стало весело, точно алкоголику после утренней «дозы». Захотелось петь. «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!» — истерически орал я, дергаясь в такт словам.

Перед глазами маячил какой-то прибор. Его стрелка покачивалась возле левого края шкалы. Кое-как я заставил вязкие, тягучие мысли шевелиться и сообразил: это манометр давления в кабине. Вот только что он означает? И что нужно делать?

Последним усилием воли я потянул ручку газа на себя. Обороты мотора упали. Перед глазами встала черная, непроницаемая пелена.

Впереди забрезжил свет — серый, едва уловимый. Словно на фотографии в ванночке, проявилась приборная доска — черно-белая, потом понемногу обрела цвет. Первое, что попалось мне на глаза: высотомер. Его большая стрелка стремительно откручивалась назад: три тысячи метров, две пятьсот…

Центробежная сила прижимала меня к борту. Кислородная маска соскочила и свалилась на колени. В глазах окончательно прояснилось: горизонт кружился прямо передо мной. Самолет, крутясь, падал в штопоре. Уже на двухстах метрах я, скорее инстинктивно, чем сознательно, поставил рули на вывод. Горизонт прекратил вращаться. Скорость немного выросла. Я дал газ. Машина нехотя подняла нос и, покачиваясь с крыла на крыло, помчалась над крышами домов. Главное сейчас — снова не свалиться в штопор.

Колеса ударили по крыше чьего-то дома и отлетели в стороны. Самолет перекувырнулся через нос, упал на траву и заскользил на верхнем крыле. Лопасти пропеллера загнулись в рога. Мотор заглох. Сделать я уже ничего не мог — только уперся рукой в приборную доску, чтобы не удариться головой о прицел и ждал конца.

И-15 пронесся по чьему-то огороду, снес забор, съехал в неглубокий овраг и остановился. Я открыл боковую створку, отстегнул ремни и кое-как выполз из кабины. Руки и ноги вроде бы шевелились. Ничего не болело, не считая души за разбитую машину. Самолет, вернее, его широкий, лобастый мотор воздушного охлаждения, защитил меня от серьезных травм.

Ко мне спешил бородатый мужик с вилами в руках. Наверное, он хочет меня покарать за разрушенную крышу.

— Ох, ох! Так и ноги поломать можно! — я, как обычно, не удержался от ехидства.

— Жив? — спросил мужчина, воткнув вилы в землю.

— Вроде как. Только не делайте меня мертвым. Четыре дырки — это слишком, — я указал рукой на «сельскохозяйственный инвентарь».

— А… нет… — засмеялся мужчина. — Я картошку окучивал и тут ты с неба свалился. Меня Артуром звать. Идем борщ есть — жена отменно готовит.

— Надо сначала сообщить на аэродром, что я жив. И где я.

— Пошлю своего сорванца в милицию. Вмиг домчится.

Я сначала хотел было отказаться: меня уже один раз «убили» телеграммой, но махнул рукой. Вряд ли снаряд попадет в одну воронку еще раз. Правда, сначала я стянул с себя меховой высотный костюм — летом в нем можно свариться заживо. Это, надо сказать, заняло немало времени.

Борщ действительно оказался отменным. Я едва успел его доесть и запить компотом из смородины, как за окном раздался гул автомобильного мотора — вернее, сразу двух моторов. С аэродрома прислали легковой ГАЗ М-1 — для меня, и полуторку — в ее кузове приехали техники и рабочие. И, конечно, не обошлось без Марины. Она мчалась к дому, потрясая медицинским чемоданчиком.

— Да жив я. И цел! — с хода огорошил я назойливую фельдшерицу. — Лучше объясни, почему мне так весело было.

И я рассказал все свои ощущения перед тем, как отключился.

— Гипоксия. Кислородное голодание. Срочно в больницу.

— Зачем? Я в полном порядке. Как говорят англичане, здоров, как скрипка!

— Ну-ка отставить разговоры! — голос Марины стал жестким. — Никто не знает, что у тебя в голове творится… в смысле, какие клетки мозга умерли. Давай, собирайся.

Я поплелся к легковому автомобилю, оставив меховой костюм и парашют механикам.

Пару дней я строил глазки симпатичным медсестрам, пока они втыкали в меня иголки, а врачи били молотком по ногам и заглядывали в уши и нос. Наконец меня выписали, и я вернулся на аэродром.

— Вернулись? — обрадовался Поликарпов. — И как?

— Как лось! Здоров, в смысле.

— Отлично. Значит, сегодня соберем комиссию по расследованию аварии. Без вас, Алексей Васильевич, никуда.

Ясное дело, летчик — самый важный свидетель. И в указанное время я, как штык, был в кабинете главного конструктора.

Кроме самого Поликарпова, Томашевича и Грехова — ответственного за подготовку вылета, меня жаждали допросить с пристрастием унылый военный представитель из штаба и невзрачный человек лет сорока с неприметными, как бы стертыми чертами лица — очевидно, следователь из НКВД. Я мысленно именовал его чекистом.

Присутствовал и Чкалов — единственный, кто искренне желал меня поддержать. Правда, я всех разочаровал, добровольно выложив с подробностями все секреты неудачного полета. Пытать меня не пришлось. Разве что психологически, как говорил один известный немецкий доктор. Кажется, его звали Зигмен Флойд.

— Почему вы не следили за манометром? — в упор спросил меня военпред.

— Стекло запотело. Я постоянно его протирал. Вот и упустил из вида. Моя вина.

— Летчик не имеет права на ошибку! Он должен всегда следить за обстановкой! Тем более летчик-испытатель! — был мне ответ.

Чкалов подался вперед:

— У всех есть предел. В подобной обстановке и я бы совершил тот же промах. К тому же манометр неудачно расположен. Если поднять левую руку, его циферблат не виден.

Этим все и закончилось. Военпред сдался без боя, не посмев спорить со знаменитым летчиком. Слово взял НКВДшник.

— То, что я вам сейчас расскажу, не должно выйти за пределы этих стен. Я немного побеседовал с главным конструктором, его замом и старшим механиком: они считают, что отказ высотного оборудования был создан намеренно. Иными словами, мы имеем дело с диверсией. Сознательной диверсией. В КБ пробрался враг.

Несколько секунд все молча поедали НКВДшника глазами. Он озвучил то, что никто не решался сказать вслух.

— Это не я! — вырвалось у меня.

— Я думаю, что не вы, — чекист произнес это совершенно серьезно. — Шпионы и предатели, как правило, хотят воспользоваться плодами своей деятельности. Идейных, готовых пожертвовать собой, немного. Тем более ради такой малости, как небольшая задержка испытаний реактивного самолета.

— При чем здесь реактивный? — моему изумлению не было предела. — Я думал, хотят сорвать испытания гермокабины.

— Целью был ты, — отрезал чекист. — Найти нового летчика с подходящими параметрами заняло бы время. Между прочим, манометр давления в кабине был испорчен, что снимает с тебя любые обвинения.

— Может, просто поломка?

— Если бы. Входной патрубок замазали герметиком. На большой высоте пробку выбило остаточным давлением. Но я ее нашел, — самодовольно ухмыльнулся чекист.

— Что же делать? — спросил Поликарпов.

— Разработать новые меры безопасности. Работать как раньше. Остальным займутся представители компетентных органов. Например, я. Давайте знакомиться. Старший уполномоченный НКВД Василий Иванович Брагин. Во время Первой мировой войны летал, сбил десять немецких самолетов. Был ранен и списан из авиации по здоровью. Так что я хорошо понимаю особенности вашей работы и, думаю, смогу распознать шпиона. А вы, товарищ Вихорев, если заметите что-то странное, докладывайте мне. Впрочем, это касается всех. Я закончил.

Поликарпов закрыл собрание, еще раз напомнив о строжайшей необходимости держать язык за зубами.